после войны

Они сталкиваются в Косом Переулке. Маркус выходит из аптеки со склянками зелий, что звенят в карманах, и только поднимает воротник пальто –июнь в этом году слишком холодный, и ветер завывает, будто скорбя вместе с миром — как чужой голос нагоняет его:  — Марк! Маркус замирает, а затем оборачивается, чувствуя, как в груди всё напрягается и замирает, лишь одно сердце начинает дробь отбивать по нарастающей. Он замечает его на противоположной стороне улицы. От чужой улыбки и ускоряющегося шага в его направлении он лишь хмурится — не понимает. И даже когда Оливер останавливается в полуметре от него, улыбаясь так широко и неловко переминаясь с ноги на ногу. «Сдерживается, чтобы не обнять?» — молнией мелькает в голове, но он прогоняет эту мысль быстрее, чем та успеет ударить бладжером по затылку. Выдыхает, убирая руки в карманы.  — Оливер, — коротко кивает он, напрягаясь ещё больше, когда улыбка Оливера становится шире.  — Не ожидал тебя встретить. Мы не виделись… Почти четыре года? — Оливер усмехается неловко, запуская пятерню в волосы. Четыре года и месяц, думает Маркус, но не уточняет, потому как уточнение равносильно признанию, что он запомнил. Что он скучал. Что скучает. Он хмурится. Оливер не изменился — лишь старше стал. Но скулы всё такие же острые, волосы — непослушные, пальцы — нервные, а ямочки и крохотные утиные лапки в уголках глаз — очаровательные. Будто они всё ещё школьники. Будто столкнулись в раздевалке. Будто впереди ещё целый год — последний, но от того лишь более значимый. Наполненный усмешками, закатыванием глаз, придирками. Касаниями украдкой. Срывами. Поцелуями агрессивными, когда всё, что имеет значение — чужие стоны, эхом отдающиеся в груди. Скулёж, от которого кровь в жилах стынет, а затем вскипает, магме подобно, в мозг ударяет, снося крышу. Будто губы всё ещё шершавые, потрескавшиеся, с привкусом пряным, но не сладким. Тёплым. Как и он сам. Будто и не было войны. Хогвартса в руинах, пепла, оседающего во рту мерзкими хлопьями. Грязи, крови с привкусом пота. Отчаянья в детских глазах. Тела мальчишки на широких плечах. Оливера война будто и не коснулась. Будто всё было как прежде. Да вот только Маркус знает, что это не так. Знает, чувствует всем своим существом, каждой клеточкой ощущает. Но сказать не может. Оливер усмехается, глядя на часы наручные. Электронные, отмечает Флинт. Как и прежде.  — Чёрт, мне пора, — выдыхает Оливер будто даже грустно. Поднимает голову, в глаза заглядывает. Прикусывает губу, приковывая к ней взгляд. Потрескавшиеся, Мерлин их раздери. — МакГонагалл просила сходить к… Ай, не важно. Мы Хогвартс отстраиваем, — Маркус не спрашивает, кто — «мы», потому как и так понял. Отряд Дамблдора, кажется так они себя называют. Или называли. Не важно. — Придёшь? Оливер смотрит на него из-под ореола пушистых-пушистых ресниц, хлопает глазами. Будто надежда мелькает в карей, почти медовой радужке с крапинками. Топит своей теплотой сковавший грудь лёд.  — Приду.

***

И он приходит. Почти не ломается, почти не ужасается, завидев замок. Хогвартс похож на раненое создание — каждое замеченное повреждение ножом скользит по сердцу, оставляя следы с пузырями надувающейся кровью. МакГонагалл смотрит почти что с благодарностью, в ответ на его слова кивает, направляет, выдаёт указания. Оливер вновь находит его сам. Выходит из-за поворота с какой-то девчонкой — лицо знакомое, но вспомнить никак имя не может. Да это и не важно вовсе — едва завидев его, Оливер расплывается в улыбке, руку вскидывает, будто школьник на лекции, а потом и вовсе идёт к нему шагом быстрым, оставляя подругу позади.  — Ты пришел, — говорит с придыханием, чуть прищуривается в улыбке. Маркус усмехается, взглядом по лицу пробегая. Выискивая хоть зацепку, хоть намёк. Но напрасно.  — МакГи сказала, что ты меня введёшь в курс дела. Оливер улыбается широко, кивает торопливо и смеётся. Будто поверить не может. От смеха столь знакомого и родного грудь сдавливает, выжимая из него улыбку. Но он и не возражает.

***

Он вливается. Медленно, постепенно, почти срываясь, но всё же вливается. Оливер вливает. Знакомит с кем нужно, убеждает кого-то, сам пример подаёт. Но Маркусу это не нужно. Он выбирает задания в отдалении — на поле квиддичном или за озером, и Оливера. Вуд соглашается, помогает, тарахтит без умолку. А Маркус молчит. Ему с Оливером молчать комфортно, куда комфортней, чем с остальными. Даже слизеринцы, даже Забини. Потому что Оливер, как солнце закатное — светит тепло-тепло, так, что только глаза закрывать и греться. Но Маркус чувствует, что свет не столь тёплый, как раньше. Яркий, но не тёплый. Без искры, без покалываний кожи. Но с тенью, накрывающей лицо на короткие, едва уловимые моменты, когда кажется, что никто не видит. Но Маркус видит. Замечает и перехватывает, смотрит долго-долго, обращая внимание. Дожидаясь брови вскинутой и улыбки грустной. А уже через секунды — бодрости и смеха. Но Маркусу этих моментов достаточно.

***

К июлю Хогвартс восстанавливается полностью. Они празднуют это в Большом Зале, но Маркус уходит сразу же, едва поняв, что знакомой макушки здесь нет. Едва не бежит по коридорам, взбираясь по вредным лестницам вверх. К их месту. И он находит его там. На самом верху Западной башни — не самой высокой, но самой скрытной. Здесь никогда никого не было. Кроме них. Оливер замечает его сразу же. Вздергивает голову, усмехается криво. И по спине холод волной идёт от этого взгляда разбитого.  — Знал, что ты придёшь, — усмехается. Отводит взгляд, губу закусывает. Рукава его кофты закатаны, так, что Марк может видеть эти сильные предплечья с венками выступающими. Едва взгляд оторвать может. Оливер вдруг вздыхает и подносит бутылку — почти опустевшую бутылку огневиски, которую Марк отчего-то замечает лишь сейчас — делая большой глоток. Морщится, поднимает взгляд на него. Вытягивает руку.  — Будешь? Марк медлит. Подходит, но останавливается, почти не глядя на бутылку, но на Оливера, глаз с него не сводившего. Каряя радужка блестит в лунном свете слишком сильно, и слишком многое передают эти хлопающие ресницы. Он был прав. Война задела Оливера. Она не могла не задеть. Но от осознания этой правоты легче не становится. Он отталкивает руку, подходя ближе. Обхватывает чужое, но столь родное тело руками, вжимает в стену. Оливер выдыхает, прикрывая глаза. Затем моргает, и смотрит на него. Глаза его влажные-влажные, а губы кривятся неприятно.  — Марк, — хрипит он, и хрип этот щелчком пистолета сносит все тормоза. Он поддаётся вперед. Руками лицо обхватывает, скользит пальцами по скулам, родинкам родным. Прижимается лбом ко лбу, касается носа носом, жмурится крепко, вдыхая знакомый запах. Как же он скучал. Они тянутся вперёд одновременно, едва не стукаясь зубами, но Оливер подстраивается — всегда подстраивался, только он умел. Только он не видел в этом проблемы. Только он убеждал, что её вовсе нет.  — Я так скучал, — шепчет Оливер, закрывая глаза. Слёзы срываются с пушистых ресниц, знаменуя принятие. Поцелуй влажный, солёный. Губы Оливера огневиски отдают, чуть царапают кусочки отмершей, потрескавшейся кожи. Маркус её цепляет, откусывает, слизывая выступающие капли крови. Оливер, выдыхает рвано, руки его скользят по спине Маркуса, ногтями ткань цепляя. Хрипит что-то нечленораздельное, моргает быстро-быстро. И тогда Маркус целует вновь. А затем вновь и вновь, вытягивая из Оливера ответ, вжимая в стену так, чтобы наверняка. Чтобы не убежал, чтобы не пропал и не смел притворяться больше. И Оливер это понимает. И целует в ответ, запуская руки в волосы, пропуская жесткие пряди сквозь пальцы. Хрипя в губы на придыхании одно лишь слово. Скучал-скучал-скучал.