Письмо в неизвестность.

      «Ты влек меня, Господи, и я увлечен; Ты сильнее меня – и превозмог, и я каждый день в посмеянии, всякий издевается надо мною. Ибо лишь только начну говорить я, – кричу о насилии, вопию о разорении, потому что слово Господне обратилось в поношение мне и в повседневное посмеяние. И подумал я: не буду я напоминать о Нем и не буду более говорить во имя Его; но было в сердце моем, как бы горящий огонь, заключенный в костях моих, и я истомился, удерживая его, и не мог»        - Manoban, - прокричал мужчина. - De cara a la pared, con las manos detrás de la espalda.       Серые стены, бетонный квадрат. Замки, звон решеток и стоны плеть ударов колючей проволоки. Недостаток кислорода, грязь, гнилая москита и визги мышей, так томно пожирающих людей в железных койках. Все кажется недоступным, а отголоски лучей напоминают о былой жизни, впрочем, не особо известной. Каждый в этой жизни хочет чувствовать свободу, но не для каждого это доступно. Ты не грешен, ты лишь та проекция, которую взрастили в самом детстве.

Cada pecado que hayas cometido crea tu propio infierno personal.

Каждый грех, что ты совершил, превращается в твой собственный маленький личный ад.

      Мир полон чудес, он таит в себе новые эмоции, желания и страхи. Как же волшебно быть по ту сторону стен, гулять по улицам Барселоны и молиться в самых худших монастырях Испании. Лалиса не любила жить, она не испытывает эмоций и мало понимает людей, ведь именно они превратили ее milagro в гнилой, темный и гнусный мрак.       Одиночество – это не порок, это не грех, под властью которого ты будешь безумен. Одиночество – это наказание не самого Божества, а вечных страданий, искуплений и самопознаний себя. Одиночество — это не тюрьма, чье влияние так сильно ломает подсознание. Оно разъедает тебя медленно, красиво и так больно, что перелом межреберного предплечья полнейшая выдумка. И вот вопрос, одиночество — это Божий Дар или Наказание Всевышнего?       Мы лишь атомы, расщепленные на тысячу осколков. Мы ничто в этой вселенной. Каждый из нас существует только для себя, каждый верен только себе и считает важным только самого себя.

Я – есть кара, есть дарование и вечный гнет.

      Лалиса идет медленно, осматривая двери, сгнившие с самых низов. Запах отвратителен, он разъедает легкие, создавая лучшие условия для гнойного туберкулеза. Кашель глушит сырой и склизкий коридор. Тут невозможно найти уединение, здесь сходят с ума, уверуя в высшие силы. Они губят всю человечность, которая когда-либо присутствовала в их жизни. Это не мрак — это отвращение, слезы, крики и самые тягостные стоны, которые так и тянут вспороть себе глотку, а затем выпотрошить мозг. Очень сложно избежать одержимость, найти в себе силы, чтобы просто слышать и идти, игнорируя кучу глаз, виднеющихся из маленьких щелей.       - Я могу выколоть им глаза? – пробубнила себе под нос. – Мне тошно от одного глаза, а что будет когда мы встретимся лицом к лицу.       И не нужно путать жестокость с защитой. Либо ты – либо твой глаз.       Белые стены, окруженные двойными решетками, жарящее солнце, а на скамьях толпы женщин, совершенно не похожих на самих себя. У кого наколки, кто слишком бледен, а кого-то избивают в углу тех же белых стен. Время прогулки, и это, пожалуй, лучший шанс, для вздохов, борьбы и работы над своими страхами.       -Эй ты, дрянь! – держа девушку за волосы кричит Кристен. Очевидно, всем хотелось помочь бедной девушке, но никто так и не вступил. Вот тебе и грязные законы, самая чистая и справедливая тюрьма во всем мире. - Ты что забыла кто я такая? Говори на английском ебучая корейка!       Черная кожа, обсохшая под пылким жадным солнцем. Грязь, прячущаяся под ногтями по самые локти. Эти руки не видят света, они подобно засохшей коре дерева, которое скоро срубят и пустят под печь. Рыжий давно выцвел, превратившись в отвратительно желтый сальный пепел. Лицо сухое, черствое и никогда не видящее ухода. Манобан фыркает, поправляя свои дочерна грязные брюки, она осматривает каждого кто стоит и смеется, робея подать руку помощи.

Дженни не знает, что ее тайный писатель – это мерзкий, худощавый и не опрятный заключенный колонии строго режима. Дженни не знает, что сейчас эта девушка выплевывает сгустки гноя, направляясь в сторону нападения. Дженни не знает, что сейчас умереть могут все, в том числе и она сама.

      - Ты кореянка? – садится на корточки Лалиса. – Откуда будешь?       Манобан мерзко, и это ведь совсем не жалось. Она сплетает пальцы в замок, прислоняясь ко лбу другой, ей тяжело совладать с эмоциями, невозможно уравновесить свой пыл, когда в тебе бурлит гнев и одновременное безразличие. Такая жажда помощи, и никакого желания быть волшебником, зная, что в момент грязь из-под ногтей может превратиться в кровь.       -Да, - вопит девушка, вырываясь из-под рук другой. В ее глазах слезы, страх, дикое отчаяние окутывает сиплый голос. Она дрожит, выпучивая глаза и крича о помощи. – Если ты мне не поможешь, она убьет меня. Я хочу жить, пожалуйста.       Она может плюнуть ей в лицо и пойти своей дорогой дальше прорывая тоннель под сраной проволокой. Она могла быть бессердечной, ведь в свое время той самой Манобан не было рядом. В моменты, когда ее волосы вырывали под корень, а ногти срезали по самую кровь, когда она беспомощно валялась в ногах у вонючих испанцев – рядом никого не было. Не было тех героев, кто дрался и стоял перед ней, защищая своей собственной спиной. Это Лису голой таскали по гравию, разбивая ребра ногами. Это ей в ту самую ночь вспороли живот, убедившись, что все органы на месте. Кишки наружу, перелом ребра, убитый позвоночник и перемытые косточки каждого скелета – это чудо, что она все еще жива.

No lore’s torque se termini, snore parquet sucedió. Не плачь, потому что это закончилось. Улыбнись, потому что это было.

      - Отпусти ее. – Лиса говорит на испанском. – Если ты хочешь жить, то я советую тебе оставить это и заняться своими делами. Я думаю, тебе ни к чему прибавлять еще пару лет. Оставь это Кристен.       Девушка не отвечает, она откидывает кореянку, плюнув напоследок. Джису громко плачет, закрывая лицо руками. Ее тело в побоях, а на лице плевки. Свежие ссадины, забитые песком, и лысая голова покрытая шрамами.       В таких местах никто не думает о заражении, самое главное выжить. Сделать все, чтобы твое тело не лежало на той самой железной кушетке. Девушка скулит, переворачиваясь с одного на другой бок, ей больно, очевидно, перелом руки, а может и каждой косточки в женском организме.       -Вставай, - снова корейский и пустой взгляд. Кто бы мог подумать, что она станет совершенно холодной и такой далекой от человечности. Лалисе сказать нечего. Даже когда Джису осмеливается и поднимает на нее взгляд. Лиса видит, как сильно ей больно, и чувствует какую ношу ей придется унести с собой, но имеет ли это смысл? Ей все равно на чужие слезы, горе и чувства, которые являются ошибкой и человеческой иллюзией. У нее больше нет надежды на людей. Она ненавидит даже эту жалкую и мерзкую девушку под ногами. Лалиса сухая, грубая, способная унизить и оскорбить любого, кто встретится ей на пути.       -Спасибо, - только-только произносит девушка. – Я твоя...       -Проваливай, - снова бесчувственно и апатично не дает закончить той. Лиса никогда не покажет свои истинные чувства, она не осмелится сказать вслух что-то хорошее.       Ей самой не помешал бы какой-нибудь друг среди этого мусора, но все что у нее есть: изжитое тело, договоренность с офицером и пара заточек, которые валяются под подушкой. Ее мало волнует собственная безопасность, но периодически человечность дает о себе знать.       Лиса прячет грязные ладони в карманах, разворачиваясь в сторону скамьи. Почти бесшумно добравшись до сидений, она не глядя плюхается рядом с пожилой женщиной. Солнечное пекло так и сушит кожу. Засуха глотки и даже нравственных мыслей. Полная чепуха и песок, заставляющий глотать собственные слюни.       - Все в порядке? – женщина осматривает двор, попивая кофе в алюминиевой кружке. Голос у нее взволнованный.       Черт возьми, конечно, ни все в порядке, конечно, ей хочется вскрыться и сбежать из этого гнетущего ада. Как же хочется вспороть себе кишки и жить в полном спокойствии и любви к миру, которого нет с самого гребаного дня рождения. Нет, не все в порядке.       - В полном, - Лиса не смотрит на нее, лишь поджимает губу, разминая шею.       - Нет ответа от нее?       - Нет, уже месяц.       - Тогда оставь, - как обычно, спокойно.       Они продолжают сидеть в полной тишине, очевидно игнорируя пересечение взглядов. Лиса не понимает, что происходит. Она злится на себя, и на Дженни. В глубине души она осознает, никто не обязан ей отвечать, но после всего того, что они прожили вместе, как можно было просто взять и перестать отвечать.

Это ничего не значит. Вы никто друг другу. Она даже не знает тебя.

      При других обстоятельствах она могла бы сорваться и полететь в тот маленький, давно забытый городок, но все ее возможности – это отправлять одно письмо в месяц, и изредка заходить в сеть через чужой ноутбук.       - Меня выпускают завтра, - прерывают мысли Лисы. – Я не хотела, чтобы все так получилось, - почти с сожалением говорит женщина. У нее тревожно дрожат руки, пусть она и не обязана отчитываться.       - Вы меня бросаете? – у нее слезятся глаза несмотря на то, что она старательно это скрывает, теребя переносицу пальцами. Тетушка все равно это замечает. – Мне правда будет тяжело тетя Чанг, очень тяжело, - она прикрывает глаза, громко сглатывая ком в горле. Она не хочет смотреть на близкого человека, придающего ее в такой ответственный момент. Хочется винить всех, ненавидеть жизнь в тысячный раз и наконец окунуться в мир, где обещано перерождение, ну или какой-то райский мост с правильным выбором врат. – Я понимаю…но вы единственная кто делает мою жизнь не такой ужасной. Не нужно уходить.       Женщина ничего не ответила, она молчаливо встала, похлопала Лалису по плечу и устремилась в сторону железных дверей. Лиса казалось униженной, разбитой и совершенно не знала, что ей делать дальше. Год за годом в ее жизни творится хаос и происходят несчастья. Каждую минуту своего существования она проводила в оковах и заточении. Никто и не знает, какая была ее жизнь до, потому что все что она видела – серый, сырой, заплесневевший вид из-под решеток. Она будто родилась в заточении, давясь черствым хлебом и несчастливым родительским браком.

«Наследник, доколе в детстве, ничем не отличается от раба, хотя и господин всего: он подчинен попечителям и домоправителям»

***

      Деревня Oрбанехa-дель-Кастильо была знаменита не только своей тишиной, но и придирчивыми соседями. Никто не переносил друг друга, каждый мечтал о тихом и спокойном вечере в стандартном испанском стиле. Многие не знали что такое спокойствие, ведь каждый вечер и каждую минуту крики, выстрелы, плач и лай собак. Это самый прогнивший район, окутывающий людей мраком и желанием покинуть мир иной.       Серый дом с ржавой и промозглой до корня стен плесенью. Это и был тот самый дом Лалисы Манобан. Маленькой, шестилетней девочки, родившейся в тайской семье беженцев, прячущихся из-за коллекторов. Эта семья была полным разочарованием и не самым лучшим условием для жизни ребенка. Отец спал со всеми кто дышал и слышал, а мать то и дело продавала свои органы, дабы вколоть пару миллиграмм кайфа. Да, такая женщина смогла родить ребенка в свои 16, именно поэтому она живет черти знает где, хотя удивительно не это.       - Эй уродка, - красные зрачки, по совместительству с плывущим взглядом. Женщина валяется на прогнившем дочерна пыльном диване, в одной руке держа пиво, подтирая другой кровь, с только что получившей дозу вены на ноге. -Принеси мамочке еще пару банок. И пошустрее. Ты же не хочешь, чтобы мама снова повела тебя в ванную.       Ледяная вода так и впитывается в старую одежду маленького ребенка, захлебывающимся в воде. Мать беспощадно душит девочку, заливаясь смехом. Она не ощущает материнства, ей все равно на родственные узы и собственную плоть, так яро бултыхающуюся в ее руках. Ей абсолютно насрать умрет эта девочка или продолжит свое никчемное существование. Но неясно было одно, почему в самый последний момент она ослабляет хватку, тащит ребенка из воды и бежит. Бежит что есть совесть и чистый разум. Бежит как чудище при виде вил и костра. Она покидает эту чертову комнату, одаривая девочку нежным взглядом и пугливым стоном.        Воздух - нужно так мало для крохотного шанса остаться в этом беспощадном мире. Есть ли смысл в том, чтобы продолжать прятаться по углам, молиться за крошку хлеба и просить милостыню в самых опасных районах грязной деревушки. Да кто не знает о существовании этой чудовищной семьи, что так ненавидит ребенка. Они тратили все деньги на алкоголь и наркотики. Тратили на гулянки и извращения. Родители были иродами, они были ничтожны, бедны и тщетны. Такие как они должны гореть в Аду. Они обязаны лизать дерьмо дьявола, воспламеняясь за все свои грехи. Молить о помощи и читать Библию, так честно защищающую маленькую Лалису Манобан.       Маленькая, нежная и невинно хрупкая девочка, прячется под кроватью пыльного и чересчур вонючего дома. Она трясется от страха, вдыхает серое вещество и взывает от боли, отчаяния и бездействия. Она прячется от одиночества и одержимости. Одержимости выбрать удовольствие, а не родное чадо.

«Дети, повинуйтесь своим родителям в Господе, ибо сего требует справедливость»