Вор

Питер сидит за столом. Лак местами сильно поцарапан, и видно крепкую старую древесину. В небольшой комнатке сегодня необычайно солнечно: пришла весна. Наконец-то растаял снег и природа проснулась. В такие моменты отчего-то всегда особенно хочется жить: дышать, чувствовать, думать, работать, отдыхать, творить. Вот и сейчас тонкие пальцы Питера бегло набирали текст на печатной машинке. Мистер Старк, хозяин дома, в котором жил Питер, был в отъезде, так что у парня образовалось свободное время. На самом деле, у него его и так было достаточно. Питер обитал в этом старом особняке на каких-то странных правах: не то полноправный житель, не то прислуга — мальчик на побегушках, скорее, но с особыми привилегиями. Так случилось, что родители Питера — чета Паркеров — работали на Старка. Служили ему честно, имели хорошую репутацию и пользовались любовью всех в округе, но кого она убережёт от серьёзных болезней? Вот Питер и остался сиротой в шесть лет. У Старка тогда не было детей, да и сейчас, спустя двенадцать лет, так и не появилось. Он жил один в огромном особняке, и всё же очень благородно с его стороны было приютить безродного мальчишку. Питер не стал его сыном, не рос в роскоши, в детстве воспитывался не заграничной гувернанткой, а всеми служащими понемногу, благо каждый из них был образован — других Старк в своем доме не терпел. Но Питер имел всё, что нужно: уютную комнату, сумму, выделявшуюся на его обеспечение из дохода Старка, ряд обязанностей, чтобы чувствовать себя чуть меньшей обузой, и печатную машинку, чтобы писать своему благодетелю любовные письма и не отправлять их. Когда это началось? А разве кто-то может знать, когда появились его чувства? Питер смутно помнил, как переехал — скорее, его перевезли — в особняк: мистер Старк был такой высокий и незнакомый, а новый дом такой огромный и загадочный. Потом появляются детали: добротная древесина под маленькими ручками, запахи с кухни перед обедом, книги с красочными иллюстрациями, принесённые мистером Старком. Не шрамом, но крепким отпечатком на памяти вытеснена и потерянность его подростковых лет, когда старые раны вдруг надрываются с новой силой. Когда тебя штормит посильнее того фрегата, который на днях пал где-то у берегов, как бумажный кораблик, не совладав со стихией. Питер помнит и это чувство, невыносимое, нет, сразу несколько чувств: и одиночество, и граничащая с сумасшествием благодарность Старку, и восхищение им. И вопросы, множество вопросов, а за ними и интерес к, казалось, единственному, кто знал ответ. Но Питер не смел. Ни думать, ни спрашивать, ни досаждать. Хотя с последним, наверное, все в доме могли бы поспорить. Кровь, забурлившая во всем Питере, пробудила его от детского сна, и он почувствовал очень сильное желание быть полезным. Он вечно крутился под рукой, готовый помочь: то у садовника, то у кухарок, то ещё у кого-нибудь. Если опустить поломанные инструменты, пережаренные блюда, порезы на пальцах, ушибы и всё остальное, то Тони Старку просто пришлось взять этого неугомонного мальчишку под свой контроль. Конечно, он был достаточно умён, чтобы не оставлять подростка без дела и не запрещать ему что-то, унижая и раня хрупкое эго мальчишки. Питер, наоборот, «поднялся» по карьерной лестнице, став личным помощником Старка. Это сейчас Питер понимал, что к чему, и смеялся над собой из прошлого, но тогда он был вне себя от счастья. Мистер Старк, конечно, всегда присутствовал в жизни Питера. Следил за воспитанием мальчика, содержал его, в конце концов, но никогда он не был по-настоящему рядом. Без метафор, вот так вот, живьём и прямо напротив, говоря что-то, давая указания. Питер был счастлив. С каждым следующим днём воспоминания — или сама жизнь? — становились ярче. Они сближались, как и положено сближаться людям, которые видятся каждый день, общаются и каждый обладают детским любопытством — Тони как-то упустил момент, когда надо было его утратить, а Питер все ещё оставался ребёнком. Парень знал это всё и неплохо помнил последние несколько лет, но не мог сказать, когда у него появились настоящие романтические чувства. Просто с каждым днём Старк становился таким знакомым и одновременно таким особенным, что однажды молчать было уже невозможно. Питер сел за печатную машинку. Сначала было сложно. Очень стыдно, и страшно, и глупо, и неправильно, но стоило крепко-крепко зажмуриться, и смятение ушло. Он написал три слова. Скомкал лист и выкинул его. Спрятал лицо в руках. Гнев бессилия накатывал волнами, разрастаясь где-то в районе живота, и расходился от сердца до кончиков пальцев. Руки снова принялись печатать, но теперь Питер решил рассказать о сегодняшнем дне. Так просто и банально, но он обращался не к кому иному, как к мистеру Старку. Говорил с ним не о своих чувствах, но о том, как тот был сегодня элегантно одет, как остроумны были его замечания за обедом, как добр он был к Питеру, вообще, в целом… Лист снова оказался скомкан. «Глупое подобострастие», — подумал Питер. «Подобострастие или страсть?» — появилось тогда на чистом листе. Да, было тяжело. Не осознать — любовь к мистеру Старку была такой же естественной, как и любовь к этому старинному особняку. Он окружал Питера с самого начала, и чем взрослее становился Питер, тем лучше он чувствовал эту опору под ногами — когда во внешнем мире что-то шло не так, он всегда мог найти защиту. В особняке или у Старка? А разделял ли Питер по-настоящему их? Чувства к Старку были неизбежны. Он ведь все равно любил бы его. Как наставника, как того, кому он безгранично благодарен, как того, кто, в конце концов, любезно соглашается делить с ним стол, когда обедает или ужинает не у себя в кабинете. «Музыка остаётся музыкой вне зависимости от тональности», — напечатал Питер. Но как жить с этим? Питер старался изо всех сил. Писать к мистеру Старку не получалось, это каждый раз было сродни пощёчине — слишком ново, слишком свежо. Тогда он начал создавать что-то иное, слова складывались в строки, строки — иногда в стихотворения, иногда в прозаические отрывки обо всём и ни о чём. Высоко оценить их Питер не мог: во-первых, он, как любой адекватный человек, был строг к себе, а, во-вторых, получил неплохое образование, когда Старк все-таки решил, что слуг будет недостаточно и пригласил профессиональных учителей. Но так, действуя несмело, отчасти интуитивно, по наитию, окольными путями он пришёл к тому, что порой сидел за машинкой и писал уже самому Старку. Хотя все равно чаще выбирал язык абстракций и символов. Надо сказать, писал он много: что-то выкидывал, что-то бережно хранил. Хорошо, не совсем бережно. Среди огромных стопок, которыми доверху были забиты ящики стола, было легко потерять не один десяток писем. Питер частенько не находил что-нибудь, если вдруг решался перечитать. Оно и понятно: о рассеянности, с которой Питер пытался бороться, но проигрывал один бой за другим, было известно всем в доме. А в последнее время он и вовсе будто вернулся в то время, когда подростком — весна что ли на него так влияет? — он постоянно что-то разбивал, ронял, забывал. Особенно при виде мистера Старка. Тяжёлое было время: буря чувств, не находящая выхода, даже взрослого человека выбьет из колеи. Хорошо, что теперь, спустя год или два с его первых попыток (от слова пытать) выплеснуть свои чувства на бумагу, он чувствовал лишь радость и счастье, имея возможность говорить с любимым человеком честно и откровенно. Пусть и без ответа. Безответно. Я влюблён в вас. Это правда или фикция? Если честно, самому не по себе. Я влюблён в вас. Вот такая вот традиция У меня — влюбляться по весне. В дверь постучали. Питер быстрым привычным движением убрал все свои записи в ящик стола и попросил войти. Это была мисс Поттс, высокая, стройная женщина, экономка мистера Старка. — Мистер Старк приехал и просил вас зайти к нему, Питер. — Да, конечно. Иду. Питер не знал, как он относился к этой женщине. Она была мила, сдержанна, всегда особенно вежлива — никто не говорил Питеру «вы» — терпелива, спокойна, умна… И этим, наверное, пугала. Поэтому Питер и любил мистера Старка. Он не был идеальным. Иногда он очень резко шутил, был, несомненно, довольно эгоистичен, не упускал возможности проявить своё высокомерие, а иногда целыми днями пребывал в таком скверном настроении, что никто не решался с ним заговорить. Но мужчина был честен, не в том приземленном смысле этого слова, которым люди пытаются уберечь себя от силы лжи. Он был честен, прежде всего, с собой, и это делало любые взаимоотношения с ним проще и приятнее. Юноша быстро преодолел путь до кабинета. Несмотря на то, что он находился в противоположном крыле особняка, Питер мог прийти сюда даже с закрытыми глазами. Ему был знаком каждый потертый угол, фигурные перила, по которым он любил скользить рукой, напольная ваза, мимо которой надо было идти аккуратно. Любую досточку паркета он мог узнать по скрипу. Дом говорил с ним и сейчас подсказывал, что переживать не о чем: из кабинета Старка не раздавалось встревоженных шагов. — Добрый день, сэр, — Питер улыбнулся, увидев Старка. Мужчина выглядел бодро, ведь он уже успел где-то побывать, наверное, выехал рано утром. Из одежды на нём были только чёрные брюки и белая рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами. Но даже без своих умопомрачительных пиджаков, смокингов и шейных платков Старк умудрялся выглядеть великолепно. Так, не закованный в светские латы, он смотрелся даже как-то моложе и игривее. Густые, чуть длинные пряди тёмных волос отливали золотом в свете солнца, бессовестно захватившего весь особняк, включая кабинет Старка. — Добрый… добрый, Питер, — мужчина взял что-то со стола. — Подойдёшь? Питер приблизился без лишних слов. Старк взял руку мальчишки в свои. Питер уставился на крупные пальцы, надёжно, но не давя, обхватившее его тонкую руку. Он только приоткрыл губы, чтобы спросить, но Старк заговорил в эту же секунду. — Ездил в город. Нашёл кое-что. Рука Старка сдвинула льняную рубашку Питера с его запястья и аккуратно обвила его полоской из мягчайшей плетёной кожи, образующей красивый узор. Глаза мальчишки округлились. — Это мне, сэр? — Помнится, твой порвался на днях? Тёплые карие глаза смотрели прямо. Взгляд Питера же бегал по лицу напротив от аккуратной бородки до выразительных бровей по смуглой коже. Он хотел запомнить это мгновение надолго. — Да, я как-то неловко зацепился за ручку шкафа, когда доставал книги. Вы ещё забрали его и, должно быть, выкинули? — Мне кажется, достойная замена. Ещё бы, простой, сделанный собственноручно из обрывков кожи, старый браслет Питера не шёл ни в какое сравнение с этим прекрасным украшением. Старк не баловал юношу подарками, но каждый был таким особенным и приятным. — Конечно! — сказал Питер громче, чем следовало бы. — Извините. Я просто в восторге, спасибо. Старк улыбнулся, довольный собой, и жестом показал Питеру, что тот может быть свободен. Питер поспешил удалиться, но уже у дверей Старк окликнул его. — Питер? — Да? — Сегодня вечером у нас будут гости. Мужчина как-то странно произнёс последнее слово, и Питер чуть нахмурился. — Попросить зарубить гуся? — Нет, Питер. Моя гостья и я не будем присутствовать за ужином. Тебе надо будет встретить её у ворот и проводить ко мне. — Оу. Да, хорошо, я понял. Питер не сдержал первого междометия, выдавшего его разочарование тем, что Старк собирался провести этот вечер и, скорее всего, ночь с гостьей, но в остальном повёл себя, как настоящий человек высшего света. Солгал, легко улыбнулся и удалился. Гости, вообще, бывали в стенах особняка нередко. Питеру казалось, это потому, что Старку было одиноко. Питеру казалось, что он мог заменить их всех, только бы Старк позволил. К ним даже иногда приходила цыганка — мадам Симза. Питер понятия не имел, как так могло случиться, но эта женщина всегда приглашалась за стол и развлекала Старка беседами и рассказами о своих странствиях. Старк был полон загадок, и приятельство с этой женщиной было одной из них. Кажется, недели три назад они ужинали втроём, и Питер стал свидетелем их разговора. — Погадать тебе, Старк? Старк слегка улыбнулся и покрутил бокал с красным вином в руке. — Откажусь — порчу нашлешь? — Тебе бы в гадалки, Старк. Мужчина закатил глаза. Симза сверкнула своим острым тёмным взглядом. Питер тихо усмехнулся. Вечер был тёмный, бордовое платье цыганки отливало золотом, как и тяжёлые старые портьеры в свете свечей, по которым медленно стекал расплавленный воск. Голос мужчины был низким и ленивым, он не прикладывал особых усилий, когда говорил. — Сердце твоё неспокойно, Старк. Гложет тебя что-то… Или кто-то… Питер невольно посмотрел на цыганку и встретился с ней глазами. Симза загадочно улыбалась и размеренно гладила рукой бархат скатерти своими пальцами, увешанными перстнями. — Да, сосед. Нравится ему сад мой, а я продавать не хочу, — в своей насмешливой манере попытался отрезать Старк. — Ну, если сосед молод, невинен, как цветок твоих яблонь… — Ты карты забыла разложить. — А ты впервые был настолько внимателен к моим словам, что заметил это. Питер в тот вечер долго думал над словами гадалки. Да, девушки, приезжавшие к Старку всегда были молоды, но уж точно не невинны. Так и сегодняшняя — «очередная» говорил мысленно Питер — была, что называется, чересчур красива. Не подумайте, Питер умел ценить женскую красоту. Со своих тринадцати, кажется, он стал обзаводиться знакомствами в округе. Здесь было много прелестных девушек, он увлекался какими-то из них, но любовных записок, если честно, не писал. Пассий Старка он оценивал как-то невольно. Одни были легки, приветливы и приятны. Ленты ненавязчиво лежали между их локонов, обычно нежно-голубые, взгляд был открытым, румянец на щеках трогательным. Им Питер прощал всё то, что потом происходило за закрытыми дверями. Но были и такие, как сегодняшняя. «Очередная» — упрямо утверждал Питер, смотря, как эта юная леди покидала экипаж. Их волосы обычно были выкрашены в тёмный цвет (у этой — красно-каштановый), а крупные кудри собраны в какую-то замысловатую причёску, увенчанную шляпкой с вуалью. Вуаль, кажется, должна была сообщать образу загадочность и драматичность, но кричащие алые губы, подведённые чёрным глаза с матёрым охотничьим взглядом на фоне выбеленной кожи и ярких румян, этому ничуть не способствовали. Таких Питер терпеть не мог. Скорее всего, потому что не хотел, да и никогда бы не смог иметь с ними что-то общее, а они находили место в постели Старка. Питер подошёл к леди, поприветствовал её так вежливо, что мисс Поттс определённо гордилась бы им, сказал, что сейчас темно, а территория при усадьбе таит в себе некоторые секреты, и он будет рад проводить её прямиком к Старку. В общем, соврал обо всём кроме времени суток — сумерки, и правда, сгущались. — А где Тони? — беспардонно спросила она, осматриваясь. — Мистер Старк ожидает вас у себя и попросил меня вас проводить, — юноше очень не понравилось, что она называла Старка по имени. Питер протянул руку, но девушка посмотрела на неё с такой брезгливостью, что юноша почувствовал себя так, словно весь был вымазан грязью. Незнакомка подхватила подол платья и скомандовала: «Веди». Питер только сейчас заметил какой длинный был шлейф у её платья. Слишком длинный, он простирался на два метра позади неё. Эта дамочка явно не знала меры. Поначалу Питер шёл впереди, но, едва завидев богатый особняк, леди прибавила шагу и вскоре обогнала парня. В некоторых окнах горел свет, и Питер попытался различить, что происходило в кабинете Старка. Ему показалось, что он увидел силуэт мужчины или то была штора? Питер так задумался, что совсем забыл о юной леди и — о нет! — её длинном шлейфе. Дальше мир будто бы замедлился: пронзительный визг и стремительное падение фигуры в пруд. Питер кинулся вытаскивать её из воды, благо там было неглубоко. Девушка промокла с ног до головы, намокшие рюши платья грозились сломать девушку пополам своей тяжестью, шляпка осталась где-то в камышах, а волосы неприятно облепили лицо с растекающимся макияжем. Питеру было искренне совестно, он даже попытался успокоить разгневанную барышню, но не смог сдержать улыбки, наблюдая за её удаляющейся фигурой. Благо прежде, чем удалиться, она попросила сказать Старку, что ей нездоровится, и Питеру не стоило переживать из-за того, что тот узнает об этом происшествии. Питер, конечно, наступил на её длинный шлейф не специально, но кто знает, что на этот счёт подумал бы Старк. Питер попросил служанку передать Старку то, что попросила сказать юная леди, и обрадованный поспешил в свою комнату, не замечая ничего вокруг. На следующий день они со Старком обедали вместе. Он был и теперь одет легко, и на рубашке даже угадывались мелкие пятнышки от воды. Кажется, он снова читал газету, сидя на каменном бортике их фонтана в саду. Мужчина, несмотря на сорвавшиеся вчера планы, был в хорошем расположении духа. Вот только Питер ответить тем ж ему не мог, он чувствовал смятение из-за того, что приходилось скрывать от Старка события предыдущего дня. Они вели какую-то лёгкую беседу, но вдруг мужчина сказал то, что заставило юношу слегка побледнеть. — Наша вчерашняя гостья приглашает меня поплавать летом. Говорит, у их усадьбы живописная река. Что думаешь, Питер? — Погода стоит тёплая, вода, должно быть, успеет нагреться. — А я думаю, она прекрасно справится и без меня. Что это был за диалог? Был ли Старк в курсе? Тогда почему плёл такие интриги вокруг этого вместо того, чтобы отчитать Питера за его неаккуратность? А может это всё волнение Питера, вызванное произошедшим, его тревоги? Из размышлений Питера снова вырвал голос Старка. — Ты что-то бледен, Питер. — А? Да, мелочь. Неважно чувствую себя с утра. — Или последние полгода. Питер уставился в тарелку, чтобы не бросить обеспокоенный взгляд на мужчину. Его слова заставляли Питера нервничать всё чаще и чаще. На этом волнения не закончились, а только усилились. Утром другого дня он записывал поручения Старка у него в кабинете, когда мужчина вдруг сложил кисти в замок и опёрся о них подбородком. Его сосредоточенный взгляд остановился на лице Питера. Питер оторвался от бумаги и посмотрел в ответ. Прядь волос упала ему на лицо, и юноша поспешил её убрать. Старк, кажется, проследил за этим движением и почему-то спросил: — Питер, ты относил мои рубашки прачке вчера? Парень пожал плечами. — Да, вы же поручили мне сделать это. — Не терял по дороге? Мне кажется, с фронта вернулись не все. — Ушлый народ эти прачки… — Питер попытался ответить в тон Старку, но тот воспринял его слова всерьёз. — Миссис Тейлор? Зачем они ей? — Сын? — Три дочери. — Муж? — Вдова. — Не знаю, что и думать. — Я тоже. Жизнь Питера начинала неожиданно закручиваться в какой-то подводный вихрь. И получалось это как-то незаметно: казалось, всё шло своим чередом, но нет. Что-то определённо было не так, менялось, исчезало, а Питер не мог понять, что именно. Всё оставалось прежним: и импровизированный распорядок дня с поручениями Старка, помощью по дому, свободным временем за машинкой и прогулками, посещения соседних имений, праздные беседы, сплетни, и чувства, чёрт возьми, к Старку оставались такими же сильными, яркими и чудесными. Но что-то происходило. Весна уже окончательно вступила в права и, с невиданным доселе упорством, принялась менять мир Питера. Юноше казалось, что он начал терять рассудок. Он уже месяц, как попрощался со спокойным сном, всё чаще просиживая ночи за столом и набивая ящики письмами, которые уже некуда было девать. Как и его мысли. Они толпились, толкались, шумели в голове, сводя его с ума. Так что, Питер не удивился, найдя себя поздно ночью под дверью спальни Старка. Он бродил по дому, когда услышал. Он не должен был идти сюда, он не имел права ревностно вцепиться пальцами в свой новый кожаный браслет на другой руке и, подобно сноходцу, направиться к заветным дверям. Они были приоткрыты, и через щель свет от свечей падал на стену напротив, и в нём — этом бледно-оранжевом «окне» — отражались два силуэта. Питер смотрел, как заворожённый, на них и вслушивался в густой шёпот, смазанный дыханием двоих, доносившийся из спальни Старка. Он испугался. Испугался себя такого, он почувствовал всю порочность происходящего: их страсть и — он, стоящий под дверью, крадущий её, как нищий кусок горячего хлеба с прилавка. Питер побежал в свою комнату, и весь особняк вторил его крупным шагам тяжёлым неодобрительным грохотом. Юноша забежал к себе и закрылся на замок. Он упал на колени перед своим шкафом, открыл нижний ящик, достал оттуда рубашку и зарылся в неё лицом. Рубашка, та самая, которой мужчина не досчитался накануне, конечно же, безумно пахла им. Питер и не надеялся уснуть, он с шумом поставил печатную машинку на стол и руки сами заскользили по ней. Эмоции не просто кипели в нём, они переливались через край, заполняя пространство маленькой комнатки. «Вы! Вы ужасны, мистер Старк! Ваши пассии, которых вы меняете, как перчатки, ваша увлечённость ими, как будто вы не замечаете их глупости, и порочности, и пустоты, ваши стоны, ваши тени, скользящие по стенам, и их резкие движения в дрожащем свете свечей, это частое дыхание и, наверняка, учащённые удары сердца… Прямо, как у меня сейчас. Мистер Старк, вы ужасно… Ужасно любимы мной. Я не в праве ревновать вас, но я не владею собой. Я готов занять место любой из них. Я жажду этого. Я сгораю и возрождаюсь из пепла, подобно Фениксу, каждый раз при виде вас. Я отдал бы всё, чтобы быть огнём в вашей спальне. Видеть вас, не боясь быть замеченным. Греть вас. Освещать ваш путь». Питер уснул под утро. Встревоженный ум разбудил его через час, когда едва начало светать. Сидеть в четырёх стенах более было невыносимо, и он вышел на прогулку. Прохлада утра и розовый, будто бы напуганный чем-то, рассвет источали спокойствие. Природа в такое время суток не знала суеты, и лёгкий туман, лежавший вдали, сообщал всему пейзажу что-то детское, младенческое, сонно-молочное. Питер наклонился и провёл по траве рукой, вымочив в росе манжет рукава своего плаща. Он прошёл дальше, дошёл до большого дерева, широко раскинувшего свои ветви, и прислонился к нему спиной. Питер закрыл глаза. Он любил читать здесь тёплыми вечерами. Воздух был так свеж и приятен, что хотелось дышать полной грудью, вобрать в себя побольше, чтобы хватило на очередной день. Воздух — его Питеру так не хватало, он уплотнялся с каждым днём, и парень ничего не мог с этим поделать. О, где ты, то прекрасное время, когда достаточно было оставить горстку слов на бумаге, и можно было бежать к Старку с радостной улыбкой и лёгкой душой? Как сжалось пространство вокруг бедного юноши за это короткое время! Он чувствовал себя птицей в клетке своего же разума. Когда Питер вернулся в свою комнату, дом был уже на ногах. Он вернулся в свою комнату и, увидев не убранные листы, вспомнил про свой вчерашний порыв. Он даже имел неосторожность оставить письмо на столе, а перед уходом и вовсе забыл про него. До этого часа сюда вряд ли кто-то заходил, но теперь стоит убрать его в ящик к остальным. Питер собрал все чистые бумаги в стопку, отодвинул печатную машинку. На столе было чисто. Он заглянул в ящик. Письма не было. Сердце учащённо застучало. Боже правый, хоть бы он в беспамятстве выкинул его, а лучше сжёг и забыл, как сон. Но что-то подсказывало Питеру, что это было неправдой. Обеспокоенный, он кинулся к ящику с рубашками Старка, они были аккуратно убраны и никак не выдавали своего присутствия. Хоть что-то. Надо было вступать в новый день и приниматься за работу, а в том расшатанном состоянии, в котором Питер находился сейчас, это было решительно невозможно. Так что он убедил себя, что всему виной его невнимательность: письма «пропадали» и раньше. Правда, на протяжении следующей недели он всё равно кидал подозрительные взгляды на слуг и мисс Поттс, потому что очень не хотел, чтобы его откровения попали в чьи-то руки. Предыдущие дни особняком владело какое-то оживление. Или это Питер пережил слишком много душевных волнений? Парень полагал, что и то, и то: он давно сроднился с особняком и чувствовал, что между ним и этим местом существует связь, неподвластная объяснению. Так или иначе, пришли дни, полные спокойствия. Оно было подобно спокойствию реки — с непрекращающимся движением и подводными камнями. Питер всё так же выполнял поручения Старка, но отчего-то чаще ловил — или просто стал замечать из-за паранойи — тяжёлые, долгие взгляды мужчины. Каждый раз, когда кто-то сверху покрывал землю тёмной вуалью и зажигал звёзды на небе, а дом засыпал, Питер вспоминал ту ночь. Порой в неосторожности засыпал с рубашкой Старка в обнимку, но иначе было невозможно. Он скулил в подушку, беззвучно кричал, метался по постели и не мог понять, что ему делать со своей дурной головой и беспокойным сердцем. И вот случилось то, что никогда не должно было произойти. Питер вновь уснул, не убрав свои «накраденные» сокровища в шкаф. Поэтому, когда утром его разбудил стук в дверь, мальчишка испугался, а когда услышал за дверью голос Старка, испугался ещё сильнее. Он наскоро закинул рубашку в ящик и задвинул его, поспешив открыть дверь. Мужчина вошёл, извинившись за ранний визит, и начал говорить о каких-то важных делах. Вдруг его быстрая речь прекратилась, а взгляд удивлённо остановился на шкафе, который сейчас был за спиной Питера. Питер почувствовал, как его сердце оторвалось и укатилось куда-то под ноги мужчины. Если всё было так, как он предполагал, то это конец. Старк обогнул побледневшего мальчишку и, наклонившись, потянул за воротник его рубашки, предательски торчащий из ящика Питера. Вот и всё. Это был конец. Вот так паршиво закончатся все чаяния Питера, все беспокойные ночи, чувственные письма в столе, рабочие и обыденные разговоры, шутки, странные вопросы, случайные прикосновения, взгляды — всё, наполнявшее дни Питера простым счастьем в то же время сводящее его с ума. Отчаяние, и безумная любовь, и стыд, старательно сдерживаемые до этого, сейчас поднялись внутри Питера сокрушительной волной, и он вскричал: — Я вор! Да, вор! Вы приютили меня, но я так и остался бедным мальчишкой! Слёзы стали падать на его покрасневшие щеки, и взгляд был такой надломленный, что Старк на секунду испугался. Но он жил в высшем свете достаточно лет, чтобы безупречно владеть собой. — Значит, юноша, которого я воспитал, вор? Он спросил это предельно сухо, разрезая своим голосом мир Питера пополам. Какое оскорбление он сейчас наносил Старку! Уж лучше бы пощёчина, ругательство, что угодно — но не то, что Питер говорил сейчас. И всё же признаться в воровстве рубашек было проще, чем в воровстве самого Старка — частичек его жизни: запахов, оставленных на одежде, подслушанных стонов, внимательных взглядов, когда Питер вновь делал что-нибудь неправильно, как сейчас. — Д-да. Я уйду. Простите мою неблагодарность. Утром я оставлю ваш дом. — Хорошо, Питер. Хорошо. Позволь мне только вернуть тебе кое-что. Позволить? Питер был готов ко всему, что угодно, а Старк сейчас был так вежлив и мягок? Юноша уже не понимал, что происходит. Он кивнул Старку, и они направились в кабинет мужчины. Когда они пришли, Старк попросил его присесть в кресло напротив своего стола, а сам сел на своё место. Казалось, сейчас будет серьёзный разговор. Кровь громко стучала в ушах Питера, а руки дрожали. Старк достал что-то из ящика своего стола, положил это перед Питером и откинулся в кресле, наблюдая. Мальчик моргнул несколько раз, прогоняя пелену из слёз с глаз, и раскрыл рот в удивлении. Старк эмоций чувствительного Питера не разделял, но барабанная дробь, которую он отбивал по столу, всё-таки выдавала его волнение. — Это… мои письма? — пальцы юноши забегали от одного «утерянного» письма к другому. — Или всё же мои? Не знаю, Питер. Но, кажется, я тоже — вор. Старк встал из-за стола, но Питер не обратил на него никакого внимания. Его пальцы нащупали конверт из бумаги, которая отличалась от всех остальных. Питер поспешил открыть его. Там лежал его порванный браслет. А ещё фото, сделанное приезжавшим около года назад фотографом. Питер здесь широко улыбался. На оборотной стороне красовалось написанное от руки: «Mon ange». Питер поднял взгляд на Старка и встал, поравнявшись с мужчиной. Тот смотрел на него выжидающе. Юноша сократил расстояние и теперь был непозволительно близко. Он прошептал в самые губы Старка: — А сердце моё вернёте? Мужчина улыбнулся. — Не раньше, чем ты — моё. Их губы соединились в поцелуе, и старый особняк, кажется, вздохнул спокойно, чувствуя, как гармония возвращается в его стены.