По небесному краю

      Он сидел так час кряду, не меньше. Абсолютно, Энваг его подери, без движения.       Казалось, стоит закрыть глаза, и образ возникнет в голове уже сам собой: широко разведённые колени, скрещенные лодыжки, ровная спина, напряжённые плечи. Левая рука лежит на подлокотнике, пальцы свисают, отягощённые перстнями. Правая рука подпирает голову у виска, образуя на бледном почти до белизны лице ещё пару складок в добавок к тем, что пересекают лоб над густыми бровями, спускаются вниз от крыльев чётко очерченного носа и от плотно сжатых губ. Несколько чёрных прядей выпало из узла на затылке. Скулы выделяются на щеках яркой тенью. Тени пролегли под синими глазами и неясно: это успел размазаться за день уголь, или просто вполне себе естественные следы усталости и бессонницы.       Два дня назад гераниса чуть не убили. Понятно, почему многочисленные советники, командующие и писари, занимавшие места за столом, делали вид, будто не замечают его болезненной отстранённости.       Да, конечно, геранис слышал всё, что они обсуждали, и время от времени давал знать о своём согласии или несогласии через тяжёлый взгляд из-под сведённых бровей, значение которого все понимали. Но сам за прошедшее время не вставил ни единого слова. Казалось бы, в этом тоже нет ничего необычного: когда перерезали горло, лишние разговоры — не лучшая идея. Удивляло другое. Геранис всё слышал, но впервые не вслушивался, не вдумывался. Оставлял окончательное решение за советом. Не хотел участвовать.       Пусть другие не замечали, или делали вид, что не замечают, Ханур не мог. И дело даже не в том, что ближайшему советнику по статусу не положено, о нет. Просто Ханур знал тайну. И теперь, что бы геранис ни сделал, чего бы ни отказался делать, всё воспринималось сквозь её проклятую занавесь.       Время близилось к обеду. Двери открылись, и в зал вошли слуги с закусками на тяжёлых литых блюдах. Одно поставили прямо напротив гераниса, но тот даже не шевельнулся. Взгляд его метнулся к еде и обратно, уголок губ дёрнулся, будто бы нечто показалось ему смешным, но не более.       Ханур рискнул покинуть свой пост и подойти чуть ближе.       — Тебе нужно набираться сил, владыка, — напомнил и постучал ногтем по ободу блюда.       Тяжёлый взгляд тут же обратился на него. Где-то в глубине зрачка мелькнули искры неуместной весёлости, вторя вновь дёрнувшимся губам — гераниса чужая забота забавляла. Он чуть прищурился, пытаясь отыскать причину беспокойства своего советника и в конце концов медленно поднял левую руку, демонстрируя перстень с синим камнем и литерой F — знак принадлежности к высшим сарверинам, которые при желании могли не питаться неделями.       — Не… нужно… — повторил уже вслух.       Голос гераниса, ломкий, срывающийся, шершавый, с огромным усилием продирающийся по повреждённому горлу вовне, настолько отличался от прежнего — глубокого и звучного, что что-то гадливо зашевелилось под кожей. Не будет больше речей таких же великих, таких же вдохновенных, как тогда, под Мёрфеджем, или на пятый год правления.       Да, геранис прекрасно послужит Равентену острыми клинками и холодным рассудком, но что насчёт горящего сердца?.. Мельком оглядев других советников, Ханур нашёл отражение своих мыслей и на их потускневших лицах. Он уважительно кивнул и вернулся на обычное место.       Собравшиеся на время отложили бумаги и занялись едой. Но работа меж тем продолжалась — Гатта в дни заседаний прерывалась лишь на сон. По давней традиции в зал стали запускать творцов, что претендовали на жалование: художников, скульпторов, актёров, поэтов и музыкантов. Геранис в честь этого сменил полное безразличие на лёгкую заинтересованность, вместе с тем сменив и позу: правая рука подпирала теперь подбородок, а голова повернулась ко входу.       Первым был стекольщик. Добродушного вида седой равентенец вместе со своим помощником показал с десяток фигур животных и чудищ. Иси, воборы, стайтеки и скалозубы поражали опасной красотой острых прозрачных граней, ирксы, павлины, птицы ксайр и бакашики — восхищали точёным изяществом.       — Я выкупил у одного велла стеклянного тигра энайской работы… Ещё до назначения теперешнего гераниса это было! Многие годы пытался повторить рецепт того стекла, да неудачно. И вот — нашёл! Понял! Своё сделал! Поглядите, почтенные нисы, как играют они на солнце! Разве не красота? — говорил старик с искренним восхищением. Маленькие скульптуры сверкали в мозолистых руках, губ не покидала улыбка, которая стала только шире, когда он понял, что и советники очарованы его творениями. Воодушевлённый, он развернул ещё одну тряпицу, открывая любопытным взорам небольшую картину, спаянную из кусочков всё того же прозрачного и яркого стекла. — Как с фигурками сладил, потом и с витражами получилось. Витражи — они ведь не просто для красоты. Они и Равентену послужат. Приедут к нам так из Олдленса или из того же Велишес, увидят такую красоту — и поймут, что в страну великих мастеров попали. У них-то такого не сделают! — заявил гордо. Повертел так и этак свою поделку, чтоб все увидели, как завораживающе проходит сквозь стёкла свет.       Советники обратили взоры на гераниса, предоставляя ему первое слово. Владыка, наблюдая всё это время за стариком, немного оттаял: напряжённые плечи расслабились, в синих глазах появилась толика былой теплоты. Он подозвал к себе Ханура и шёпотом огласил своё решение.       — Ты любишь своё дело, — повторил Ханур во всеуслышание. — Владыка будет рад увидеть работу такого мастера в замке Сарток, зале совета и в Северной гавани, если на то будет решение Гатты. Кроме того, владыка просит тебя набрать учеников и обучить своему искусству, чтобы и дальше прославляло оно Равентен.       Гатта проголосовала «за». Геранис уважительно кивнул старому мастеру. Тот кивнул дважды: ему и выносившим решение советникам, после чего, счастливый, удалился.       Следом появился, казалось бы, ещё один старик. Маленький, невзрачный, в нелепо огромных одеждах и остроконечной шляпе. Он шёл тяжело переваливаясь и кряхтя, длинная белоснежная борода волочилась по полу, хитрые блестящие глазёнки бегали туда-сюда.       — У меня к вам предложение, — деловито объявил он голосом настолько высоким и тонким, почти писклявым, что некоторые от неожиданности не смогли сдержать смешков. Старичок обидчиво зыркнул по сторонам, сгорбился, упёр руки в боки и топнул так сильно, что аж немного пошатнулся, вызвав новые смешки. — Смеётесь? Смешно вам? Вот так и делай людям предложения!       Ханур покосился на гераниса. Геранис, поймав его взгляд, усмехнулся и коснулся шеи, после чего кивнул в сторону потешно причитающего старичка.       И правда ведь. Морщины на лице в тени чудной шляпы вроде виднелись, тела из-за мешковатой одежды не разглядишь, но зато шея то и дело мелькала в зазоре тонкая и гладкая — молодая.       — И что же ты хочешь предложить? — решил подыграть.       — Партиталгажут, — серьёзно ответил «старичок» писклявым своим голоском.       — Это что?       — Очень нужная вещь!       — Для чего?       — Для форзлатучивания. Этим сейчас в Миртисе все занимаются — от скалозубищ до скалозубиков. У нас тоже все будут — надо только показать как. Вещь это ж и впрямь полезная. О да! Она и углубляет серость лица, и выравнивает дыхание, и повышает выносливость в постельных делах — имейте в виду, и у мужчин, и у женщин! — подмигнул замеченным среди нисов дамам. — Ну и, само собой, удачу, богатство даёт и всякое подобное. Стоит всего ничего — четверть олдленской казны, — закончил «старичок» свою речь и комично вытянул маленькую ладошку — якобы в неё всё уместится.       Тут уж многие прямо рассмеялись, особо те, кто Олдленс не жаловал.       Выдержав меньше минуты, «старичок» с надеждой заглянул в свою ладонь, но так ничего и не нашёл. Вздохнул.       — Эх! Продешевил! — сказал, досадливо морщась, и широко махнул рукой. Когда он сам напряг лицо, стало уж чётко видно, что морщинки там все нарисованы, а самому затейнику хорошо если есть хотя бы пятнадцать.       К нему резво шагнул один из ближних командующих и сдёрнул шляпу вместе с длиннющей бородой. Чернявый мальчишка с криком «пощадите!», прерываемым характерным похрюкиванием, повалился на пол.       — Да ты смеёшься! — возмутился командующий, старательно держа лицо.       — И вы смеётесь, нис! И это хорошо. Я ж пришёл подарить вам смех, и только. Моя сестра поспорила, что я ни за что не насмешу никого из Гатты. Только по шее получу.       — И что же, ты с этакой сценкой за жалованием пришёл?       — Не, Энваг с вами, нисы. Это ж не серьёзно. Я, главное, спор выиграл… Да?       — Выиграл, — подтвердил Ханур.       Геранис улыбнулся, едва обнажив зубы, трижды хлопнул в ладоши и махнул рукой в сторону выхода.       Дальше заявились музыканты. Один, юный и темновололосый, шёл с флейтой, у другого, долговязого и усатого, был какой-то струнный инструмент… лютня, кажется? Бледная кожа и светлые глаза выдавали в них олдитов, нелепые в своей помпезности одежды — кого-то из тамошних придворных.       Мальчишку, что шёл навстречу, чужаки одарили взглядами полными презрения — видно, не оценили шуток о своей родине. Зато пред геранисом они расплылись в улыбках и склонились так низко, что ещё чуть-чуть — и подмели бы волосами пол. В сторону советников ни один из олдитов даже не повернулся.       Лицо владыки мигом оставила весёлость. За это Ханур заранее их возненавидел.       Долговязый едва разогнулся — сразу принялся источать высокомерие. Он вытянулся ещё сильней, будто кол проглотил, голову задрал и пропищал напыщенно на своём:       — Артур Ливейн, придворный песнопевец лорда Бейва, и Доралан, его флейтист! Явились представить Его Светлости Пятому Геранису свою новую придумку. Разрешите-с?       По рядам почтенных нисов волной пробежали недовольные шепотки. Большинство из них задело отсутствие привычного приветствия, иные просто не знали олдиса.       Ханур вопросительно взглянул на гераниса. Тот после недолгих сомнений кивнул.       Лорды Бейвы — полезные союзники Равентена. Не стоило их лишний раз обижать.       Долговязый самодовольно фыркнул в усы, на пробу перебрал струны, набрал побольше воздуха и неспешно, с долгими паузами начал петь:       — Темны и незрячи дворцовые башни…       Ревёт, затухая, патрульных костёр…       И даже палач мой рассеян и мрачен —       С юга идёт разрушитель знамён.       Мелодия ускорилась и усложнилась, вступила флейта. Голос обрёл большую силу и стал даже отчасти приятным:       — Народ говорит, его меч беспощаден,       Народ говорит, что суров его нрав,       Народ говорит, королю с ним не сладить,       Народ говорит — значит, будет так!       Он статен, Он грозен, Он богу подобен,       Доспех в мраке тел полыхает луной.       И не оттого ль кровожадные своры       Идут так легко за него на убой?       Он манит и губит людей своим светом,       Даруя надежду, меняет на боль.       Я знаю, знамён разрушитель, об этом!       Сорви мои путы — я встану в твой строй!       Пойду своей волей в огонь и пучину       И в бездну, коль хочешь, с тобою сойду.       Но только, прошу, оправдай своё имя:       Червлёное знамя вручи королю       Как полог давно опустившейся ночи,       Как нового дома земельную твердь.       Убей же того, кто настолько порочен,       Что вздумал слугою считать своей смерть!..       Ты статен, ты грозен, ты богу подобен…       Врата мы откроем — ты только дойди.       Служить — это ноша не только народа,       Пусть помнят об этом мои короли.       Мелодия подошла к концу. Песновоец принялся кланяться, юноша-флейтист — хлопать в ладоши.       Но больше не хлопал никто. Пальцы гераниса так и вовсе до скрипа впились в подлокотники, на лбу вздулась вена.       Он поджал губы и зло мотнул головой. Гатта приметила его реакцию и одобрительно загудела.       Музыканты оглянулись с явным недоумением. Долговязый, поймав на себе взгляд гераниса, вздрогнул и несколько раз испуганно моргнул.       — М-мы воспеваем вашу величайшую победу, В-владыка…       Геранис улыбнулся — так широко, что затрещали скулы. Да вот глаза его оставались холодными.       — Фаль…шиво, — прохрипел он надсадно.       Ханур против воли скривился: казалось, будто почувствовал боль в своём собственном горле.       На лице долговязого, изрядно побледневшем, тем не менее, заиграли желваки:       — Вам могут не нравится наши п-песни, но в своём ремесле мы уверены. При всём уважении, едва ли правителю дано разбираться в тонкостях п-пения.       Взметнулась и тут же вернулась обратно угольно-чёрная бровь.       Советники возмущённо загомонили, но геранис остановил их мановением руки и встал с места.       Он обогнул круглый стол, не обращая внимания на слуг, застывших боязливо со своими подносами. Сделал к музыкантам несколько уверенных шагов, что отразились в притихшем зале гулким эхом.       — Прав?!.. — начал было в полный голос, но согнулся из-за кашля. Светлый мрамор перед ним окропился алым.       Он вновь вскинул руку, дабы показать, что не нуждается в помощи.       — Кто такой геранис? — спросил очень тихо.       Флейтист попятился назад. Долговязый впервые за всё это время сгорбился, тяжело сглотнул:       — Главный человек Равентена… — покорно ответил, глядя на того снизу-вверх.       — Как зовут… главного человека?       — У гераниса н-нет имени.       Геранис хмыкнул и, развернувшись, последовал к прежнему месту.       — А хвалебные песни — есть?.. Вышвырнуть.       — Н-но… Геранис — это и есть Равентен!.. — попытался поспорить долговязый, безуспешно уворачиваясь от подоспевшей стражи.       — Не хочу… слышать в Равентене… таких музыкантов… — прошептал, устроившись в кресле.       Ханур громко передал его слова совету.       Олдлендский песняр продолжал верещать о несправедливости и поруганной чести, пока его волокли к выходу. Молодой флейтист опасливо брёл следом.       Но наконец двери за ними захлопнулись. Звук этот вновь привёл Гатту в движение: командующие и советники принялись обсуждать и спорить, потому зал совсем скоро наполнился привычным рокотом.       Геранис же, будто всеми позабытый, устало склонил голову к груди.       — Владыка… — Ханур осторожно приблизился, боясь заметить на синем шёлке новые алые пятна.       — Следи, — геранис небрежно указал в сторону Гатты.       Скоро писарь принёс бумагу с подписями каждого из десяти советников.       Ханур зачитал вслух:       — Гатта постановила, что олдитам запрещено исполнять в Равентене какие бы то ни было песни на любом из известных языков.       Геранис неверяще вскинулся. Затем устало прикрыл глаза, сжал переносицу, вздохнул едва слышно.       Обратил внимание Гатты на своё лицо. Некоторые советники, вспомнив, что геранис — полукровка, неловко потупили взгляд.       — Спроси… кто поведёт их в бой… если я не смогу петь гимн? — прошипел он едко.       Ханур, конечно, не сказал так.       — Владыка имел в виду не олдитов. Это противоречит Книге Чести. Владыка просит запретить… прославлять его.       Это даже на языке ощущалось странно, но Гатта не придала этому значения.       Приказ быстро переделали. Еще часа два говорили о зерне. Три — о веллах.       Но в конце концов зал опустел. Лишь геранис застыл в дальней части стола неподвижным изваянием.       Ханур долго набрался смелости, чтобы его потревожить.       — Тебе не следует сидеть здесь одному, владыка. Ты недостаточно окреп.       — Осуждаешь? Жизнь и смерть — всё должно служить лишь благу Равентена… Лишь Равентен важен. Нельзя забывать, — прошептал геранис, пряча усмешку.       Ханур хотел поспорить. Сказать, что понимает. Что важен и геранис… Но вспомнил, что у гераниса нет имени, что геранис — это и правда Равентен. Ничего более.       Тогда Ханур кивнул, и геранис, чуть замешкавшись, кивнул тоже. Ладонь его в болезненном жесте легла на шрам, уродующий шею, вынуждая торопливо отвести взгляд.       Ханур не мог смотреть, ведь он знал великую тайну.       Человеком, нанявшим убийц для гераниса — тех самых, что перерезали ему горло — был сам геранис.