black satin ribbons

Они не узнают. Черные ленты спускаются вниз по шее, сдавливая всплошь адамово яблоко. Уен сглатывает, чувствуя подступающее к горлу удушающее чувство легкой дрожи вперемешку с безумием. Они не узнают. Есан наклоняется ниже, обводит носом  тонкие лопатки, обжигая кожу пламенным дыханием, оставляет поцелуй где-то на позвоночнике и теряется в порывистом наслаждении от родного запаха жгучей корицы с медом, — рассудок прощается с хозяином и взлетает на седьмое небо, растворяясь в тумане призрачно-розовых облаков. Не сходи с ума, Уен. С губ срывается страстно-приторный вздох, жарким эхом отдаваясь от стен и исчезая в зыбучей тишине, а безумие подступает все ближе, ближе, ближе — звенит в голове набатом, а Уен тонет, тонет и тонет — глаза закатывает болезненно; не сойти бы с ума. Черные ленты поднимаются выше, задевая мягким атласом вспотевший острый подбородок и скатываясь к носу. Есан спешит: руки дрожат, и дыхание сперто нещадно, — температура в комнате накаляется до предела, а терпение трескается по швам, — Кан готов поклясться, что слышит его звонкий пронзительный хруст, но все это — абсурдное наваждение, — трескается всего лишь его чертов пояс классических брюк, цепко сидящих на талии, выставляя наружу наливающееся кровью возбуждение — еще секунда, и он сгорит дотла, оседая дымом на белоснежных простынях; не сойти бы с ума. — Ты был плохим мальчиком сегодня, Уенни, — низким скрипучим голосом над ухом, и Уен теряется окончательно, сильно выгибаясь в спине и подаваясь навстречу цепким кистям, до побеления костяшек пальцев сжимающим его тонкую осиную талию и выжигающим глубокое клеймо чуть выше крестца; Есан хрипло выдыхает ему на ухо, касаясь уха кончиком горячего и мокрого языка и вылизывая раковину так, что Чон задыхается — в ушах звенит, а нарастающее желание внутри подстегивает податься спиной назад и сделать все, наконец, самому — ожидание убивает пуще пистолета. Но Есан не торопится. Выцеловывает каждый сантиметр жилистой шеи, закусывая кожу у основания, как в самых пошлых кинофильмах, и оставляя там синевато-багровый засос, — Уена с силой подбрасывает вверх, но чужое сильное тело настойчиво вжимает обратно в кровать, грозясь вдавить его туда насовсем. Черные ленты на глазах закрывают весь обзор на что-либо в их маленькой тесной комнатке с широкой кроватью, ощущения обостряются с новыми случайными касаниями, — каждый поцелуй отдает искристыми фейерверками, сбивая нутро в щепки, — Чон протяжно стонет, когда Есан вновь спускается поцелуями к лопаткам и оставляет глубокий укус на одной из них. — Плохие мальчики ведь заслуживают наказания, не так ли, Уенни? Танцор слышит, как резко звенит позади стальная пряжка кожаного ремня, как крепко обхватывают его длинные пальцы, чувствует, как задницу обдает приятным холодом натуральной кожи, и случайно подается назад — Кан смеется над ним своим глубоким томным голосом, приводя Уена в палящий экстаз, — его детка жаждет большего. И он даст ему это. Первый удар приходится куда-то в область правой ягодицы — Чон подскакивает, больно ударяясь головой о край деревянной кровати, и взвизгивает, словно плаксивая малолетка, — так по-глупому странно и высоко, — заставляя Есана широко ухмыльнуться, примериваясь для следущего удара. Ноги сводит тяжелой  судорогой, а пальцы непроизвольно выгибаются, — Кан бьет наотмашь, наслаждаясь глубокими криками в ответ, — Чон плачет, задыхаясь в собственных слезах, и стонет, стонет, стонет, — стены смеются над ним, издеваясь пламенной тишиной и не давая ни шанса на спасение из терпкого плена чужих грубых касаний. Кан наклоняется и нежно очерчивает губами наливающуюся кровью отметину в районе поясницы, вылизывая каждую рваную царапину и пробираясь своим дыханием до костей — Уен чувствует жар, прожигающий изнутри, но не может ничего с ним поделать, — ласки после наказания приятно щекочут нервы, заставляя поверить в снисходительность любовника, но это лишь его глупая иллюзия — Есан не думает слишком долго, прежде чем отстраниться, крепче сжимая ремень в руке, и, размахнувшись, нанести звонкий удар в то же место, только что старательно вылизанное его языком, заставляя Чона вернуться к реальности. Бледные пальцы с силой сжимают гладкие простыни. Уен закусывает ткань холодной подушки, стараясь не выдавить ни звука, когда слышит тихие шорохи за стеной, — о боже, только не это, лишь бы никто не проснулся, он не вынесет этого. Повязка на глазах нещадно давит на веки, придушивая и мешая закидывать голову назад, — Чон вздрагивает, чувствуя, как ремень оставляет очередной след на несчастной худой спине. Попа горит огнем, разливаясь яркой палитрой оттенков красного — от алого до бордового. Этот цвет преследует Уена, не давая отдохнуть от сладкой погони, — он сдается, вкушая запретный плод, и задыхается в вишневой истоме, заламывая пальцы на ногах и до боли в костях сжимая в пальцах скомканную в клочья простынь, — боже, больше, больше, пожалуйста, только не останавливайся. Кан читает его мысли и ударяет в очередной раз, вмиг зализывая наливающиеся синяки и оставляя засосы на побагровевших царапинах от пряжки, — член больно зудит, сдавливаемый резинкой тесных черных боксеров, жар скапливается внизу живота, грозясь тут же взорваться массой диких залпов удовольствия, но Есан усиленно сдерживает себя, лидируя в этой маленькой иллюзорной борьбе на выдержку — хмыкает протяжно, отставляя орудие сегодняшнего наказания в сторону и с силой сжимая чужие мягкие ягодицы в руках, припадая к копчику губами и выцеловывая каждый поврежденный сантиметр мертвецки-бледной кожи. Спина зияет десятками шрамов и царапин, уродливо разливающихся в фиолетовые синяки, — Есана захлестывает пронзительный кайф, похлеще, чем от любого наркотика. Уен под ним уже не двигается хаотично и не вскрикивает от боли визгливо — лежит тихо и неподвижно, переводя сбившееся дыхание. Садист внутри просит большего, чувствуя острую нехватку высшего удовлетворения, и Есан не планирует его удерживать, — подхватывает Уена под бедра, пододвигая ближе к себе и впиваясь поцелуем в помеченную шею. — Ты, кажется, забыл свое место, Уен-щи, — в руках оказывается что-то, отдаленно напоминающее ошейник, от которого тянется недлинный черный поводок, — Кан с любовью оглядывает свои недавние приобретения, впадая в мандраж от одного предчувствия того, как красиво они будут смотреться на его мальчике, и тяжело выдыхает куда-то в район чужих нежных лопаток, вызывая табун мурашек, скользящих по уцелевшим от ударов частям спины Чона. Черный атлас спадает с затуманенных глаз, когда Уен слышит защелкивающийся сзади на шее маленький замочек и чувствует давление на шее — оно удушающе окутывает его острый кадык, заставляя закинуть голову назад, — Есан позади не без удовольствия отмечает, как же сильно Уену идет этот ошейник, и тянет на себя сильнее — Чон глубоко сглатывает скопившуюся где-то в горле слюну, и с усилием закусывает губу, норовя прокусить ее до крови, — сдерживает рвущиеся из горла стоны блаженства. Есан наклоняется над его ухом и шепчет: — Как приятно, наверное, развлекаться с Саном, когда я рядом, не правда ли? Уен забывает вдохнуть. — Неужели тебе так нравится выводить  меня из себя? Есан больно прикусывает основание шеи, оттягивая поводок все дальше назад и слыша легкий хруст костяшек в чужой шее, зарывается носом в мягкие черные волосы, оставляя беззвучный поцелуй на затылке и сжимая губы. Чон подается спиной к горячему крепкому прессу позади себя и прижимается, вымаливая прощение за все свои случайные грехи, совершенные невзначай, но Кан непреклонен — он поднимается обратно в вертикальное положение, прижимая пальцы свободной руки к основанию шеи и легко надавливая на выпирающую кость. Уен вздрагивает. — Напомни-ка, кому ты принадлежишь, малыш? На лице Есана ни тени улыбки. Уен беспомощно двигается назад, стараясь найти опору и безысходно опадает на мягкий матрас скрипучей кровати, приводя в норму беспорядочные взрывы в голове и укрощая непреодолимый пожар в груди. Ошейник натирает, сдавливая шею у самого основания, ключицы знобит — Чон трясется от ожидания, чувствуя, как вставший член течет, разливаясь прозрачными каплями смазки, и потирается о кровать, находя опору ослабевшими коленями и тонко поскуливая от неудовлетворенности. — Ах-х. Пожалуй-с-ста… Ес-сани… А-ах… Уен не слышит, как его хен скрипит зубами, но зато отчетливо чувствует натянувшийся за спиной поводок и былое давление на шее. — Пожалуйста, что, Уен-щи? — Кан усмехается, исследуя языком ямочки между худыми позвонками и изредка закусывая кожу поверх косточек позвоночника. Воздух сбивается, легкие горят пожаром — Чон прокусывает губу до крови, слизывая каплю с покрасневших до ужаса губ, и чувствует разливающееся наслаждение чуть ниже пупка. — П-пожалу-уйста… Ещ-ще. А-ах. Е-еще. Есан-ни… Он все еще надеется, что они не узнают. — Нет, малыш, так не пойдет, — Есан наигранно недовольно качает головой, очерчивая пальцами линии ребер и заставляя Чона вздрогнуть, ощутив жгучую боль от еще не заживших ран. — Назови меня правильно, Уен-щи. Чон тает, чувствуя, как внушительный бугорок упирается сквозь жесткую ткань прямо в его многострадальную задницу — очередной гортанный вздох вырывается из его груди, готовый смениться по-девичьи тонким стоном, но Есан держит крепко, не давая возбудиться больше, и тянет, тянет, тянет время, словно резину, — Уен начинает считать секунды до своего долгожданного освобождения. Они не узнают. Он с усилием выгибает спину, подаваясь навстречу невесомым касаниям. — Е-есани… — Неверный ответ. Ягодицы обдает диким шлепком, когда Уена подкидывает от боли, вперемешку с зыбучим наслаждением на кончиках пальцев. Он позорно визжит, ощущая приток крови к ушибленному месту и пробует второй раз: — Солнц-це… — О, ты так уверен в этом, Уен-щи? Глухой пошлый шлепок, чем-то отдаленно напоминающий всплеск воды в море, отскакивает от тихих стен, словно бейсбольный мяч. Уен скулит, как последняя жалкая сучка, заставляя Есана выдохнуть и обхватить член рукой у основания, чтобы не кончить раньше времени — от представившейся картины кружится голова, а мысли уносятся в пляс, — Кан не сумасброд. Просто черный бархатный ошейник смотрится на худой шее слишком гармонично даже для него самого. — Ну же, Уенни, у тебя осталась последняя попытка, — Кан потирается членом между ягодиц, оставляя между ними вязкие капли смазки, и Уен вновь заходится в неслышном стоне, — его бедра подаются назад, гладкие простыни внизу ласкают льющееся через край возбуждение, а Есан лишь давит ухмылку и намеренно отстраняется, стоя на своем. О нет, они точно не узнают. Чон приводит дыхание в порядок, и резко разворачивается, ухватывая любовника за подбородок и наклоняя ближе к себе, выдыхая практически в самые губы: — Сделай это, па-по-чка. Это служит спусковым крючком для обоих. Есан входит практически сразу, вдалбливаясь до основания, — Уен гортанно стонет, выкрикивая его имя в обжигающий воздух. Комната превращается в пекло, страстный костер окутывает два тела с ног до головы — Есан уже не помнит себя, когда входит вновь, не давая привыкнуть, но Уену это и не нужно — боль мешается в его теле с удовольствием, лучи наслаждения застилают глаза, — Чон взлетает к небу, чувствуя рассыпающиеся звезды из глаз и практически умирает внутри, когда Кан задевает головкой простату, выгибаясь причудливой дугой и подмахивая бедрами в ответ. Есан глухо стонет, ослабляя хватку на поводке и давая Чону сделать глоток воздуха, но лишь только для того, чтобы зайтись в очередном стоне. Вторая рука с натугой сжимает сочное бедро танцора, приближая к себе еще, еще и еще, до упора — Кан чувствует, как парень под ним витает в небесах, содрогаясь всем телом в предвкушении подступающего оргазма. Он откидывает голову назад, отпуская чужое бедро и одним движением зачесывая надоедливую блондинистую челку, вновь осыпается шквалом толчков на податливое тело, вытрахивая из несчастного танцора всю его душу, и срывается на бешеный ритм, не в силах терпеть эту тяжкую негу притягательного сумасшествия на грани замыленного подсознания. Комната наполняется стонами и шлепками двух тел вперемешку с редкими вдохами. Уен сдается первым — кончает себе прямо на простыни, выкривая в пустоту имя любовника, а Есан вбивается еще пару минут, прежде чем окончательно не натянуть на себя дрожащее от наступившего оргазма тело Уена и не излиться внутрь, падая рядом на влажную от пота кровать. Они никогда не узнают, а потому будут все также глупо подшучивать над Уеном, чтобы не перестарался, а над Есаном, — чтоб не позволял Чону слишком многое. Они никогда не узнают, чьи именно стоны мешают им спать по ночам.