Правосудие птиц

      Кэтрин не хотела никуда идти, но ее вновь повели. Она долго пыталась найти подходящее состояние для сравнения и наконец поняла — скисшее на жаре молоко. Оно колышется безвольно и слабо, совсем как Кэтрин.       Нужно было сравнивать. Если представить все как есть, можно сойти с ума.       Эта деревня отняла у нее последнее, что оставалось в тщедушном усталом теле. Когда Кэтрин лежала там, на опротивевшей кровати, в опротивевшем мягком платье, ее вторая половина медленно таяла — сначала подол розового платья, потом руки, голова… Последней исчезла улыбка, и Кэтрин точно знала — больше ее совсем некому спасти. Она будет ошибаться снова и снова, ее собьют тысячи повозок, на нее свалятся все гнилые деревья в лесу, а другая Кэтрин так и не придет. Зачем ей этот серый склизкий мир, если есть наружный?       Прежние метания казались теперь пустыми, детскими.       Пока они не вышли за пределы деревни, Кэтрин вообще не понимала значение этой толпы, факелов и перепуганных лиц. Но вскоре в лицо бросились пригоршни снега, и Кэтрин очнулась. Со всех сторон полились разговоры.       Многие шептали одно имя — Сайлас. Добавляли еще, что Бетси с ним. С ужасом бормотали, что скала позвала сегодня их всех, они почувствовали этот зов в кроватях и за ужином, потому сейчас им так тяжело подниматься в гору. Пожалуй, было холодно. Кэтрин не чувствовала ничего, кроме влаги на своем лице.       Дойдя до скалы, толпа рассыпалась. Кто-то спрятался за деревьями, кто-то рискнул подойти ближе. Кэтрин непонимающе оглядывалась, держа Питера за руку — он был хоть какой-то вехой в этой вечной пурге.        — Я могла остаться дома.        — Не могла, — после пережитого Питер стал на удивление ласков. Но в то же время чувствовалось, что он теперь главный, что право обладания окончательно присвоено ему. Так, наверное, метят коров или овец. Пахнет паленой шкурой, а животное мутно смотрит в глаза хозяина, остатками мозга осознавая, что уже не сбежать.       И, как назло, уже давно не было ни новых слов, ни удачных сравнений. Кэтрин терялась в настоящем, и настоящее это было отвратительно белым, скользким и шумным.       Снег засыпал их сгорбленные спины, растрепанные волосы, опущенные плечи. Кевин и Коннор, прощенные из-за зова скалы, тоже стояли здесь. Их отец смотрел вверх, держа факел очень высоко, будто собирался поджечь небо.       Кэтрин нашла в толпе старика Финегана и подошла к нему.        — Что случилось? Почему мы все здесь?       Он лишь повел ничего не выражающими глазами и отвернулся. Как всегда. Кэтрин казалось, что непонимание осталось в далеком прошлом, но оно настигло — ей вновь ничего не объясняли.       Ее схватили за плечи. Оказалось — Агнес.        — Теперь-то ты ему жена, — прошипела она с необычайной злостью. Ее обычно равнодушное сухое лицо вытянулось, глаза поблескивали, а факел она держала в опасной близости к платью Кэтрин.        — Теперь — да, — согласилась Кэтрин.       Агнес напомнила ей вечер, надежду, желание спасти того, кто остался в далекой, далекой юности. Кэтрин поморщилась и отвернулась. До этого мгновения она думала, что больше никогда не вспомнит о нем, о наружном мире, о себе прежней, но нет — все вернулось.       Ее плечи задрожали. Но Кэтрин сдержалась, не позволила себе разрыдаться.       Зов скалы… Кэтрин ничего не слышала, не понимала, почему все так напуганы. В толпе не было детей и некоторых молодых девушек — пришли только «знающие». И Кэтрин вновь не место здесь.       Скала, должно быть, подала знак — все повернулись к ней и застыли в благоговении. Некоторые осмелились посветить, но в щели ничего не было, она чернела как прежде. Но сама скала будто стала выше и темнее; а может, так играли со зрением ночь и снегопад.       Кэтрин вгляделась — и отступила. Снег не касался скалы. Не таял на ее гладких боках, нет, — обходил ее стороной, будто скалу тоже окружил барьер, крепче и страшнее большого. Так, наверное, летят птицы — невольные жертвы странной, сереющей день ото дня, закрытой деревни.       Осталось так мало красок. Даже вереск, уже умирающий, напоминал цветом ввалившиеся губы старухи.       Все вдруг ахнули и, как один, указали на вершину скалы. Кэтрин подняла голову. Там, вверху, стоял мужчина. В левой руке у него был фонарь, а правой он придерживал за талию какую-то девушку, одетую в белое.       Кэтрин ожидала переполоха, но повисла тишина, в которой снег шуршал особенно громко. Мужчина на скале заговорил — и все ахнули снова, узнав Сайласа.        — Поверьте, я не хотел! Я не думал, что вы явитесь! Это все она! Она приказала мне!       Кэтрин отчетливо представила Сайласа на той бешеной лошади. Два года назад он несся, бессильный против безумия животного. Два года спустя он стоит, бессильный против самого себя. Старик Финеган и Дэниел в чем-то обвинили Сайласа, но в чем? Кэтрин отчаянно пыталась вспомнить.       Никто не успел пошевельнуться. Никто не успел бросить факел вверх, закричать, сделать что-нибудь сумасшедшее и яркое. Мгновение спустя все увидели, как девушка летит со скалы, и полет этот был удивительно медленным: развевалось ее платье, безвольно болтались руки, рассыпались темные волосы… Но все же девушка приземлилась. Когда она упала, раздался хруст, и Кэтрин, вздрогнув, прижала руку ко рту.        — Я не думал! — кричал вверху отчаявшийся Сайлас. — Она любила меня… Хотела выйти за меня замуж! Откуда я знал, что прячется во мне! Почему я вспомнил?! Я не должен был вспоминать!       Все это — разгадка, то самое знание, за которым Кэтрин гналась всю свою жизнь, но она не двигалась и лишь беззвучно, сухо плакала.       Толпа бросилась к девушке. Кэтрин увлекли туда же. Девушку перевернули, посветили… и вскрикнули, узнав Бетси.       Ее веселое лицо поблекло, глаза — будто стеклянные — застыли с выражением не то страха, не то повиновения. Крови не было: задушена. Но не это оказалось главным, не это поразило толпу, а два белых крыла, которые были привязаны к ее спине кожаными ремнями. Крылья, наспех сшитые из гусиных перьев.       Кэтрин склонилась и выдернула одно перо. Никто не спросил ее, зачем.       Разорвав толпу, кинулась к Бетси мать Питера. Ее тучное тело стало неожиданно гибким и сильным: она взяла дочь на руки и понесла, ступая прямо и твердо, в сторону деревни. Никто не останавливал ее. Никто не плакал, лишь сгибалась от рыданий Кэтрин, но ее — наконец — оставили в покое.       Питер, Агнес и Том последовали за матерью. Толпа уже уходила, не обращая внимания на Сайласа, который все еще стоял на скале. Снег, падающий теперь крупными хлопьями, душил.       И в этой морозной духоте, в шуршании уже зимнего леса, в перешептывании насмерть перепуганной толпы раздался, разрывая уши, выстрел.       В этот раз голову подняла только Кэтрин. Она увидела покачивающееся тело, упавший фонарь, смерть огня на холодной скале. И много-много секунд спустя мимо пролетел Сайлас. Кэтрин даже услышала, как ветер треплет его одежду.       Он упал на то же место, что и Бетси. Только не раскинул руки, а сгорбился весь, неестественно вывернул шею. Кэтрин отступила, ожидая, что хлынет толпа, но к Сайласу никто не подошел. Все лишь посмотрели коротко и повернулись к матери Питера, словно ожидая от нее указаний; она зашагала к деревне, и толпа последовала за ней.       Толпа увлекла за собой Могучего Билла, наверняка даже не заметив, что это он стрелял.       Когда они ушли, успокоилось все, даже снег стал падать медленнее, тише. Кэтрин еще долго смотрела на мертвого Сайласа. Фонаря у нее не было, факела тоже, но угадывались очертания тела, а лицо она додумывала сама. Наверняка окровавлено и полно отчаяния. Было в Сайласе необъяснимое безумие; садясь на бешеную лошадь, он сливался с ней в желании крушить, скакать, бежать непонятно куда. Может, поэтому он так хорошо понимал лошадей. Может, он тоже был заперт здесь, как Кэтрин, Молли, Том…       Кэтрин села прямо на землю.        — Простудишься, — послышался неуверенный голос.       Кэтрин засмеялась, встала и, не разбирая в темноте ничего, полуслепо ткнулась Дэниелу в грудь.       Он, похоже, не ожидал этого. Но все же обнял. Сперва неуверенно, потом — крепче; и вскоре их объятия было не разомкнуть. Кэтрин прижималась все сильнее и сильнее, жадно вбирая все, чего лишила ее деревня — свободу, запах наружного мира, надежду на любовь… От Дэниела, правда, пахло только снегом. Его одежда слегка поскрипывала от холода.       И в этот момент Кэтрин вдруг осознала, как ей на самом деле холодно. Весь ночной мороз сковал ее именно сейчас, и она вмиг заледенела, ослабла.        — Его заберут и похоронят, пойдем отсюда, — Дэниел поцеловал ее в лоб, слегка согрев дыханием онемевшее лицо. Кэтрин, дрожа, кивнула.       И ее вновь повели. Вся ее жизнь — шаги, шаги… Места, которые она не хочет посещать. Люди, которых возненавидела. И лес, милый лес с деревьями, которые не касаются друг друга ветвями и делят небо на сотни синих лоскутов.       Кэтрин пришла в себя только у камина. Протянула руки к огню и слегка улыбнулась. В пальцах закололо от борьбы холода и жара.       Дэниел заставил ее выпить что-то терпкое, с приглушенным неприятным вкусом.        — Не бойся, — он все еще был нерешителен и обращался с Кэтрин как с тяжело больной. — Это не то лекарство, что сводит с ума Финегана.       Кэтрин улыбнулась шире, искреннее. Ей вдруг стало так хорошо, что первая половина ночи почти забылась. От тепла она ослабла еще больше, но это была приятная слабость — после такой крепко спится, а наутро…       Она опустила голову, вспомнив, что у нее больше не осталось рассветов, полных возни с бабушкой, коровой и двором.       Кэтрин подняла голову только через несколько секунд — и увидела, что Дэниел стоит перед ней на коленях. Его глаза, когда-то равнодушные и насмешливые, пылали чувствами — сожаление, волнение, страх… Он взял правую руку Кэтрин и прижался губами к ладони, протяжно выдохнул.        — Прости меня. Прости за все, что эта свинья по имени Питер сделала с тобой.       В решающее мгновение ее спаситель оказался бессилен. Что он мог сделать? Скала давно все решила, а деревня лишь исполняла приказы. Кэтрин — камушек на дороге, который ведет в скалу уже Дэниела, ведь он-то нужный человек.        — Не надо, — она вырвала руку и отвернулась. — Ты мне все напоминаешь. Я очень хочу забыть.       «Кэт, — скажет Питер через пару дней, когда о Сайласе и Бетси будут кричать уже не так громко. — Пойдем. Ты моя жена, пойдем. А после я расскажу тебе, как ловко пристрелил в наружном мире троих отщепенцев, которые вздумали меня допрашивать. О да, Кэт, мы тут живем как призраки, и приходится прятаться».       Догадки, размышления, снова догадки и размышления, а ведь Кэтрин так не хотела ввязываться во все это… Она могла бы заснуть, стать медлительно жующей коровой или глупой овцой, могла бы десятки лет стирать рубашки Питера и не понимать себя прежнюю, «шальную». Но Дэниел сидел перед ней, и в глазах его дрожали слезы. Она не могла на это смотреть.        — Пожалуйста, перестань, — взмолилась она, и тут Дэниел метнулся вверх.       Они поцеловались. Кэтрин сперва не могла понять, что происходит. Слишком мягким он был, этот раскаявшийся чужак, гораздо мягче Питера. Его губы стали солоноватыми от слез. Кэтрин слизнула одну слезу, распробовала — и, наконец, заплакала сама.       Дэниел оторвался и внимательно посмотрел на нее.        — Мне очень больно, — призналась Кэтрин, обнимая его за шею и пряча взгляд. — Мне было очень больно…       Дэниел обхватил ее за талию, прижал к себе. Кэтрин плакала, он утешал, а снег все падал и падал — единственное постоянство в жизни, которую так любят менять извне.

***

Лондон, полтора года назад       Эдвард Бейкер склонился над лежащим джентльменом и тщательно обыскал его. Из карманов удалось выудить газетную вырезку, пенсне, часы и маленький револьвер. Когда джентльмен еще в добром здравии встал под навес, пытаясь согреться, он крепко сжимал что-то в кулаке. Сейчас эта вещица лежала у Эдварда на ладони — бусинка янтаря с чем-то внутри.        — Не густо, — вздохнул Эдвард, засовывая бусинку и вырезку в карман. Револьвер — смехотворно маленький, почти игрушечный — он тоже решил оставить себе.       Джентльмен пошевелился и замычал. Эдвард хлопнул его по плечу:        — Не волнуйтесь, лично вы меня не интересуете.       Джентльмена это вроде бы успокоило, но всего через пару секунд он, резво приподнявшись, схватил Эдварда за ногу.        — Отдайте комара!        — Одеты вы как сын капиталиста, а ведете себя хуже пьяного боцмана. Ну где я посреди зимы достану вам комара?        — Вы знаете, о чем я говорю! Отдайте!       Эдвард уже удалялся, а несчастный джентльмен пытался ползти за ним и все кричал, кричал… Это забавляло.       Остановившись под фонарем, Эдвард попытался разглядеть, что в бусинке, но было слишком темно. Он сумел лишь понять, что там очередное мелкое насекомое. Сама бусинка — слишком крохотная, чтобы вместить кого-нибудь опасного — могла выпасть из кармана, поэтому Эдвард завернул ее в газетную вырезку.       Он прошел еще две улицы, свернул, спустился — и оказался у рассохшейся старой двери, на которую наспех приколотили табличку «Только для тех, кто знает, в чем дело». Фонарь поскрипывал. Эдвард смахнул снег с волос и плеч, придал своему лицу озабоченное выражение — и постучал.       Ему открыли тотчас. Но прежде чем впустить дальше крошечной передней, проверили бусину.        — Не густо, — вздохнул проверяющий: молодой, в зеленом жилете, с темными кругами под глазами. Эдвард пожал плечами:        — Размер насекомого не был указан.       Проверяющий взглянул на него исподлобья и впустил в комнату с низким потолком, битком набитую такими же подозрительными субъектами. Они сидели за ломберными столиками. Эдварду нашлось место у окна, рядом с двумя юношами лет двадцати-двадцати трех. У обоих от радостного возбуждения подрагивали руки.        — Джентльмены!       Все обернулись одновременно, и это позабавило Эдварда. Все смотрели на проверяющего: он запер дверь, прошел в середину комнаты, потопал ногами… И только через несколько секунд заговорил.        — Джентльмены! Сегодня у нас важнейшее собрание. Наше сообщество пополняется с каждым днем…       «Это верно», — отметил Эдвард, оглядывая восторженных комаролюбов, которые сидели чуть ли не друг у друга на коленях.        — Как вы знаете, главная наша цель — комар доктора Джонатана Бернса. Уже год мы охотимся за этим даром природы, но нет, Бернс неумолим. Не продает, не жертвует, а теперь и показывать перестал! Его служанка знать не знает, куда он спрятал комара.       «И служанку подкупили, вот бессовестный народ».       Проверяющий достал из колченогого шкафчика коробку и потряс: что-то загромыхало в ней. Он высыпал себе на ладонь целую кучу янтарных обломков — и обточенных временем, и кривых, камнеподобных. Некоторое время он пересыпал их из руки в руку, а потом размахнулся — и швырнул в сторону ломберных столиков. Обломки разлетелись по всей комнате. Один упал Эдварду под ноги, и восторженные юноши тотчас его подобрали.        — Бесполезные камушки, — проверяющий развел руками. Его недавний гнев будто испарился, а восторженные смотрели ему в рот с таким благоговением, что Эдварда охватил смутный страх.        — Бернс возомнил себя обладателем. Моя законная собственность, говорит он… Да как он смеет!       Все поддержали своего вдохновителя несмелыми криками. Эдвард внезапно вспомнил о газетной вырезке и достал ее, развернул. «Поселение призраков!» — кричал заголовок. Вчитаться Эдвард не успел — все почему-то загрохотали, начали вставать, кричать что-то неразборчивое… Вдохновитель уже ничего не говорил — говорили его подопечные.        — Мы его заставим!        — Не силой, так словом!        — Украдем!        — Отыщем!       Эдвард делал вид, что кричит вместе с толпой. Его увлекли в середину комнаты, к вдохновителю; раскрылись восторженные объятия, и Эдвард прижимал кого-то к груди, его целовали в голову, со всех сторон несся радостный шепот…       Вакханалия прекратилась, когда вдохновитель поднял руку и взмахами приказал всем разойтись. Они смиренно столпились у столиков, ожидая указаний.       Эдвард заметил, что в глазах этого вдохновителя горит такой же огонь, какой он видел у жильцов лечебницы «Потерянные души». Отчаянный, безумно тоскливый огонь. Почти просьба о помощи, почти желание сбежать от самого себя.        — Поселение призраков — вот наша последняя надежда.       «Говорит как капитан корабля, попавшего в жуткий шторм».       Эдвард вспомнил свои шторма — всего два — и его передернуло. Однажды его смыло за борт, и никто даже не собирался вылавливать, настолько их поглотила борьба за жизнь. На суше слегка кружилась голова, но здесь Эдвард чувствовал себя в безопасности.       Впрочем, сейчас он бы с радостью пошел служить на захудалое суденышко — лишь бы сбежать от этого полусумасшедшего взгляда.        — Добравшись туда, мы сможем понять, чего хотят от нас древние. Войны? Господства? Славы? Что даст нам этот оживший комар?       Голос вдохновителя задрожал на слове «комар», и он кашлянул, опустил голову. Эдвард оглядел его почти с сочувствием. «Так молод — и уже безумен…» Жизнь казалась Эдварду простой, как покачивание волн; но стоило вступить в борьбу с морем — и страсти захватывали человека, вонзали якоря в его плечи, тянули на дно.       Не хотелось больше вспоминать море, но именно оно плескалось в глазах вдохновителя.        — Идите, — усталый взмах руки. — Остаться могут только те, кому были посланы газетные вырезки.       Эдвард бросил на свою короткий задумчивый взгляд. Остались еще четверо. Когда все ушли, вдохновитель запер за ними дверь и вернулся к избранным с веселой улыбкой. В этом человеке уживались яростный мститель, веселый повеса и истинный джентльмен — совершенно не причиняя друг другу вреда. Эдварда это забавляло настолько, что сложно было сдержать усмешку.        — Поселение призраков! — вдохновитель выхватил одну вырезку и потряс ею. — Это в Йоркшире. Вы легко сможете добраться туда. Я должен оставаться здесь и караулить Бернса — вдруг он еще вернется — но на вас я возлагаю самое важное.       Повис немой вопрос. Ответ пришел лишь через несколько секунд:        — Пробраться в это поселение!       Эдвард покинул это странное сборище только через полчаса. Вдохновитель долго объяснял, что им нужно делать в заколдованном лесу и в деревне призраков, но никто не смог понять, как вообще туда войти. Скорее всего, вдохновитель не знал и сам.       Пятеро избранных условились встретиться завтра на вокзале и расстались. Эдвард остался один под хмурым ночным небом, и его охватила тоска по другим небесам — блещущим искрами молний, свирепым, настоящим. В который раз его потянуло к морю, но Эдвард сдержался: еще один шторм ему не пережить. Замерзший и злой, он поплелся домой, и у него снова слегка кружилась голова от прямоты и сухости лондонских улиц.       Дома Эдвард огляделся, вспомнил три скучнейших месяца, которые он провел в этой выгребной яме, и сел писать. Скрип пера раздражал его неимоверно, поэтому Эдвард решил не расшаркиваться.       «Старина Бернс! Глава сообщества по оживлению говорит о поселении призраков. Завтра я с четырьмя друзьями еду в это поселение. И снова мы будем трясти местных. И снова ничего не вытрясем. Советую прятать комара в ночные туфли, так надежнее. Скажите Баркли, чтобы не унывал. Если ничего не выйдет — будем лежать в этом лесу месяцами, но выследим. Кстати, прогоните свою служанку, она вас предала».       Эдвард подумал, улыбнулся и подписал: «Ваш Перепелка».