Правосудие птиц

      Йоркшир, 1860        — Боже, Мэг, мы ведь опоздаем!       — Сейчас! Никак не могу найти свою желтую шляпку. Клэр, куда ты ее положила?!       Горничная проскользнула в комнату и, даже не глядя, вынула шляпку из кучи безделушек на столике. Маргарет вздохнула:       — У меня слабое зрение, Клэр, ты же знаешь.       — Но в остальном ты такая же милая восемнадцатилетняя девушка, как все остальные, а потому пойдем скорее!       Маргарет в последний раз посмотрела в зеркало, а затем вышла из комнаты и взяла недовольного брата за руку:       — Вздумалось же тебе ехать в это поместье! Мы могли бы придумать тысячу других развлечений.       — Сын друга нашего отца женится. Стоит проявить уважение.       Маргарет было все равно, кто женится, кто разводится или собирается овдоветь.       Они вышли к экипажу. Старый лакей укладывал подарки, а горничная Маргарет стояла поодаль и кивала с легкой грустью, словно это был не короткий визит дальним знакомым, а полноценный отъезд. Маргарет обернулась, бросила взгляд на окна своей комнаты — второй этаж, вид на шумную улицу — и вздохнула снова. Почему-то ей казалось, что старый дом в Йоркшире не будет прежним, когда они вернутся.       Стало жарко. Июль в этом году был на редкость сухим и светлым. Маргарет села рядом с братом, помахала горничной и начала считать прохожих в черной одежде — скучнейшее занятие. Она насчитала сто пятьдесят три, пока Йорк не остался позади. Преобладали старухи, замотанные в черное тряпье с ног до головы: тоскливые, страшные, с безднами вместо глаз. «Странно, — думала Маргарет, не обращая внимания на этих старух, но и не прогоняя их образы из головы. — Старея, человек начинает все больше походить на саму смерть. Или, быть может, ее потому такой и рисуют?»       Брат не смог бы ответить на такие вопросы. В дороге он обычно спал, несмотря на тряску, но просыпался потом мгновенно, словно и не храпел несколько часов подряд. Маргарет любила брата лениво, привязчиво, но порой хотела остаться совершенно одна — поездка стала бы другой без его скептически закрытых глаз и мерного дыхания.       Они взяли с собой газеты, но Маргарет не хотелось читать. Она лишь взглянула на заголовки и приподняла бровь, заметив особый: «Монстр-учитель наказан, но достойно ли?» Маргарет открыла газету на нужной странице и, зевая, прочитала короткую статью о мальчике, который умер из-за побоев учителя в Сассексе. Она никак не могла понять, кому сочувствует — мальчику, наказанному учителю или репортеру, который приклеивал эти громоздкие слова друг к другу, пытаясь поймать читателей. Все трое вызывали только скуку, как и эти бесконечные зеленые поля, бесконечные волны зеленых крон над головой, бесконечное время. Маргарет отбросила газету и, положив голову брату на плечо, постаралась уснуть.       Ее разбудил резкий толчок. Они с братом чуть не упали с лавки и, проснувшись окончательно, мутно посмотрели друг на друга. Маргарет пригладила волосы, зевнула, выглянула:       — Мы приехали!       Минуту она сожалела, что не смогла посмотреть сад, но потом поняла — никакого сада не было, по крайней мере, при въезде. Поместье оказалось небольшим, узким, как барак. Но его посеревшие стены, резные оконца и шпили старых крыш успокоили Маргарет своей древней, тихой красотой.       — Мне надо было нарядиться во что-нибудь белое, — шепнула она брату. — Шелковое платье, распущенные волосы и завывание ветра. Вот было бы весело, да, Уильям?       Он рассмеялся, но тут же кашлянул и строго посмотрел на Маргарет. Казалось, они приехали не поздравлять новобрачных, а хоронить старуху, чья измученная колдовская душа так и не улетела из этих стен.       Их провели в гостиную. Маргарет не привыкла к пространству — дом в Йорке был удивительно тесным — и комната показалась ей довольно большой, но невзрачной, как девушка-подросток. У камина ютился маленький столик из светлого дерева, но кресла оказались темными; кто-то бросил перчатку на пол, и горничные не подобрали ее; у окна стоял одинокий стул с забытой на нем шляпой. Маргарет искала другие неказистые мелочи: эта игра почти увлекла ее. Но тут появились гости — они оглядывали другие комнаты. И вмиг гостиная стала теснее, теплее; кто-то наступил на перчатку, шляпу нашли, мелочи испарялись одна за другой.       Брат выпустил ее руку и раскрыл объятия:       — Гарри!       Этот Гарри оказался полноватым, неуклюжим субъектом с клочковатыми волосами и усталыми глазами. Ему было не больше двадцати пяти — Маргарет видела молодость в дрожи его рук, в колебаниях высокого голоса, в нерешительности движений. Она подала Гарри руку, вытерпела мокрый поцелуй в тыльную сторону ладони и вырвалась почти грубо.       Брат, к счастью, этого не заметил. Он был занят разговорами — гостей оказалось много, слишком много, и все почему-то знали или самого Уильяма, или его отца, или бывшего садовника их старой усадьбы.       — Да, — отвечал Уильям сдержанно, с улыбкой. — Мы переехали после смерти родителей. Точнее, я переехал, а потом взял сестру к себе. Маргарет, подойди. Ну подойди же. Она немного пуглива… Нет, мы не продали усадьбу, ее содержат. Яблоки, сливы… Но в Йорке нам лучше живется, верно, Мэг? О нет, жениха у нее нет. Я? Не думал еще, да и куда мне торопиться? У меня слегка слабое зрение, да и у Мэг тоже, это от матери. Может, потому и не видим своих суженых? Непременно приедем к вам. Непременно…       Маргарет кивала, улыбалась, добавляла что-то, поддакивала… Ей стало намного спокойнее в тесном людском кругу — настолько тесном, что не проникал даже воздух. Но мало-помалу гости отхлынули, потеряв к ним интерес, и разбрелись по всей комнате. Лишь один не отошел.       Прежде Маргарет не замечала его, но сейчас вгляделась. Высокий, в темно-сером фраке, с каким-то безвкусно повязанным галстуком и вычурной тростью, он все же был красив и спокоен. Маргарет случайно посмотрела ему прямо в глаза и отступила, смущенная.       — Уильям, — шепнула она, надеясь, что всезнающий брат вспомнит и этого гостя. Но Уильям оказался слишком далеко — у окна, с Гарри.       — Оставим правила, — улыбнулся незнакомец. — Меня зовут Ричард Райли, а вас?       — Маргарет, — она присела. Ричард поклонился. Теперь им можно было говорить, гулять вместе по саду, переписываться долгими вечерами… и пожениться в маленькой церкви года через два. Маргарет представила все это и почувствовала странный холод, сковавший тело. Она заметила, что у Ричарда очень тонкие, бледные пальцы, и почему-то отступила еще — этот человек вызвал у нее вовсе не интерес, как Маргарет показалось вначале, а тревогу.       — Где же новобрачная? — Маргарет огляделась. — Уже почти вечер, а она все не появляется.       Ричард пожал плечами, не переставая улыбаться. Маргарет захотелось выйти на улицу, сбежать от этого загадочного, неприятного человека, вернуться в Йорк… Но она стояла у камина и искала новобрачную. И чуть не вскрикнула от радости, когда нашла.       Ричард, к счастью, не последовал за ней. Маргарет первой поздоровалась с молодой женой Гарри — та спустилась со второго этажа и стояла посреди гостиной, потерянно опустив руки.       –Элиза! — вскрикнул Гарри, подбегая к ней. И гости столпились уже возле них, и посыпались те же вопросы.       — Вам ужасно повезло, — говорили какие-то незнакомые тетушки. — У вас такой милый молодой муж! Уютное поместье. Говорят, даже сад есть?       Маргарет снова увидела в толпе Ричарда и ухватилась за последнюю фразу:       — Сад! Я хочу его посмотреть. Покажите мне сад, миссис Баркли.       И миссис Баркли, безмолвная, покорная, взяла Маргарет под локоть. Но когда гости, пересуды и теснота гостиной остались позади, Элиза вдруг распрямила плечи и усмехнулась почти весело:       — Я бы назвала это диким леском, а не садом, но поправить можно.       Они оказались на заднем дворе. Маргарет не увидела ничего удивительного: кучка чахлых деревьев, бледные цветы, пышные, но дикие и почти пугающие кусты ранних роз… Они с Элизой дошли до самого конца, до забора, и остановились у старого дуба.       Маргарет не знала, что сказать. Это маленькое поместье, духота гостиной, нерешительность Элизы и странный, цепкий взгляд Ричарда — все утомило ее. Хотелось в постель. Но Маргарет чувствовала и нечто другое. Чем ближе они подъезжали к поместью, тем беспокойней становился ее сон — тогда Маргарет не понимала, в чем дело. Но здесь…       — Мне почему-то плохо, — пробормотала Маргарет. — Холодно… Не пойму. Никак не пойму. Вы не чувствуете это?       Элиза пожала плечами, наверняка думая о чем-то своем. Может, о давно потерянной семье или о той маленькой, теплой жизни, которая была у нее до Гарри. Маргарет казалось, что молодожены не любят друг друга, даже ненавидят, но странный тягучий холод этого поместья заставляет их быть вместе.       Холодом тянуло — ожидаемо — с севера. Маргарет посмотрела туда: чистый горизонт. Должно быть, снова бесконечные зеленые поля.       Внезапно Маргарет захотелось побежать на север, через эти поля, леса, деревни… И найти в самой глубине лесов то, что манит ее и душит: возможно, чей-то покосившийся дом — хижину колдуньи, пристанище черта… Желтая шляпка казалась такой нелепой в этот тихий серый день. Маргарет видела себя совершенно другой: молящейся в странном деревянном доме, у грубой лавки, в грубом же льняном платье. И ее окружали странные люди — с пустыми, безразличными глазами, с тупыми улыбками на суровых лицах; а руки у них были далеко не такие изящные и бледные, как у Ричарда.       «Как умерла твоя мать? — спрашивали эти люди. — Почему она умерла, а ты жива? Она истекла кровью, рожая тебя, но стоило ли?»       Элиза встряхнула ее, и Маргарет очнулась.       — Вы плачете!       — Нет! — Маргарет вытерла слезы, всхлипнула и отвернулась. — Мне просто надо… найти Уильяма. Он так любит болтать, а нам уже пора ехать.       Возвращаясь в дом, Маргарет ждала бедствия. Она представляла обмерших гостей–кого-то ранили, и все столпились вокруг несчастного, лишая его воздуха. И Уильям тоже там — дает распоряжения, успокаивает тщедушного Гарри, но на его строгом бледном лице тоже написан страх. И никто никуда не уезжает, все застревают в этом поместье до утра, и гостиная становится такой тесной, что дамы падают в обморок. А ночью Маргарет не выдерживает и убегает на север; никто не ищет ее, никто не вспоминает о ней.       Но выяснилось, что гости уже начали уезжать. Свадебные подарки лежали возле камина, и было во всем облике новобрачных что-то детское, нерешительное — они кланялись, улыбались, звали на обед, и всем становилось их немного жаль. Особенно Элизу: дамы пожимали ей руки, мужчины ободряюще кивали. Она казалась слишком юной, почти девочкой. Маргарет долго прощалась с ней, зная, что больше никогда не увидит, а напоследок Элиза шепнула ей:       — Я ничего не понимаю в этом доме.       Минуты спустя Маргарет снова тряслась в экипаже. Уильям не спал в этот раз, а перелистывал газеты. Маргарет впервые подумала о том, что брату надо жениться, но не на леди. Пусть это будет простая девушка, крестьянка, не умеющая читать; Уильям влюбится в нее с первого взгляда, а она сбежит из дома, от старых строгих родителей, и поселится в Йорке.       Она уже хотела сказать Уильяму об этом со смехом, но он поднял голову и улыбнулся:       — Завтра у нас будет гость. Его зовут Ричард, мы познакомились месяц назад. Сын Бенджамина Райли — того самого, который десять лет назад чуть не утонул и с тех пор ходит по ночам.       Маргарет не знала никакого Бенджамина, который ходит по ночам. Все же Уильям слишком любил сплетни, хоть и презирал женщин, которые судачат.       — Он искал возможности познакомиться с тобой, и я сказал ему об этом приеме. Извини, Мэг. Ты такая пугливая, к тебе и на сто футов не подойдешь, не взмахнув белым флагом.       Маргарет возмущенно фыркнула: выходит, Ричард знал ее заочно и лишь притворялся, что нарушает правила знакомства.       Уильям теперь смотрел в окно. Его правая щека покраснела, должно быть, от стыда.       — Я посоветовал ему… подыграть тебе. Сверкать глазами, улыбаться загадочно. И одеться во что-нибудь темное, но вычурное. Ты же любишь эти свои готические романы. На самом деле Ричард безобиден, как новорожденный теленок. Он собирает бусины из янтаря и читает какие-то пылкие стихи.       Маргарет уже открыла рот, собираясь вылить на брата весь свой гнев, но внезапно рассмеялась. Холодный ветер с севера, тайна поместья, собственные видения — все показалось ей спектаклем, поставленным наспех и освистанным. Ей стало так легко, что Маргарет улыбнулась:       — Пусть приходит, он понравился мне.       Уильям повернулся к ней и тоже рассмеялся. Маргарет рассматривала его доброе лицо, мягкие рыжие волосы, чуть пухлые руки — и почему-то думала, что видит брата таким в последний раз, но старательно отгоняла эту мысль.

***

      У Молли ушел целый день, чтобы добраться до лачужки за холмами. Она следовала указаниям матери — просто ковыляла на запад, пока не устала окончательно. И в мгновение, когда Молли хотела повалиться на землю и уснуть, лачужка вынырнула из зимнего тумана.       Годы потрепали ее, но крыша не обвалилась, а стены не ушли в землю. Здесь все еще можно было спать, мечтать, жить. Лачужка была построена задолго до появления барьера, поэтому он разделил ее, ничего не понимающую, на две части. Молли открыла полуистлевшую дверь и увидела воздушную стену — мутную от тумана, чуть волнистую. Когда барьер открывался, лачужка становилась единым целым, и мать Молли прижималась здесь к своему Р.Р.       Было здесь и окно. Без стекла, правда: серая тряпица висела там подобно комку паутины. Молли прислонила ружье к мокрой стене, села. Раскрыла узелок и начала вяло жевать ледяной кусок хлеба.       Она скрывалась от деревенских. Сначала в доме Кэтрин — там никто не искал, да и кому нужна Кривая Молли? После того, как труп Финегана вырыли и обыскали, о Молли уже забыли окончательно; она смогла выбраться из деревни незамеченной. Ее увидел только Артур, но он — уже совершенно растерянный — ничего не понимал.       Молли уже начала забывать имя своей матери. Джейн, Дженни, Дженет? Сухое мертвое лицо, закрытые в мучении глаза, угасшее дыхание — вот что оставалось в памяти. Не стереть, не смыть. Молли протерла лоб и тяжело вздохнула.       Она не знала, что делать дальше. Деревня пугала ее ночными криками, чередой смертей, алчностью. Могучий Билл раздавлен, он не станет теперь искать Молли. Лишь Кэтрин и Дэниел, увлеченные тайнами прошлого, могут вспомнить о ней — но здесь никто не найдет Кривую Молли, здесь она может прожить сколько угодно.       Молли посмотрела на барьер. Коснулась его — холодный, гладкий, словно кусок стекла. Когда деревенские найдут способ открыть барьер, можно будет сделать шаг, всего шаг, и Молли окажется в наружном мире, и ее тотчас проглотит настоящая жизнь. Да, так она и сделает.       — Они забрали мою книгу, — прошептала Молли, улегшись под барьер. — У меня больше ничего нет, они забрали последнее.       Секунду спустя она села и схватила ружье.       Снега не было. Если лачужка простояла так с начала зимы, то снег должен был проникнуть через дыры в крыше и в двери. Ледяной барьер не мог его растопить. Молли тревожно огляделась и увидела, что в дальнем углу лежит какой-то мешок, а рядом валяется мерзлый кусок сыра.       Кто-то живет здесь.       Холодный ком собрался у Молли в горле и растекся по всему телу липкими нитями. Она сглотнула, проверила заряд и встала: может, удастся прогнать прежнего хозяина.       Она слабо надеялась, что мешок и сыр лежат тут уже много лет. Кто-то забрел в лачужку, оставил здесь след и пошел дальше — беглец или чужак. Но внезапно, разбивая надежду, раздались скрипучие шаги: незнакомец вернулся в свой обледеневший дом.       Молли прижалась к стене. Тряпица, висевшая на окне, теперь щекотала ей лицо. Хозяин мог повесить эту тряпицу, пытаясь создать подобие уюта в этом умирающем месте.       «Только бы не деревенский, — взмолилась Молли. — Только бы не за мной».       Дверь открылась. Сперва Молли увидела сапоги с прилипшим к ними снегом, а затем резко подняла глаза — и посмотрела незнакомцу прямо в лицо.       Руки ее дрогнули, но Молли вскинула ружье: это был не деревенский.       Он казался усталым. Молли оглядела его, насколько позволял полумрак, — темно-зеленое пальто, круги под глазами, растрепанные волосы неопределенного цвета. Высокий, крепкий, незнакомец мог бы легко выхватить у нее ружье и отбросить Молли к дальней стене. Но он стоял неподвижно и смотрел в дуло.       Внезапно он поднял руки, и Молли едва не выстрелила.       — Ну что ты, — усмехнулся незнакомец. — Я не причиню тебе вреда.       — Еще один чужак? Уходи, нам и своего хватает!       Молли выпалила это по-детски — громко, тонко, почти капризно. Незнакомец отодвинул дуло и совершенно беззаботно направился в угол, к своему мешку. Достал оттуда белый носовой платок и бережно его развернул. Молли все еще не опустила ружье, но незнакомца это не волновало: он спокойно вышел, бросив напоследок:       — Не бойся, призраки мне не нужны.       Как только он скрылся, Молли уронила ружье и непонимающе уставилась на барьер. В последнее время он перестал выполнять свои обязанности: впускает всех, выпускает… Вдруг показалось, что воздушная стена сейчас падет, но Молли не поддалась видению, а выбежала за незнакомцем.       Молли нашла его в десяти-пятнадцати шагах от лачужки, у единственного кривого дерева с черными гнилыми ветвями. Незнакомец вырыл там яму и сейчас стоял на коленях, любовно поглаживая то, что было завернуто в белый платок. Поле вокруг, нависший над ними барьер, удушающая безлюдность этого места — все испугало Молли. Ей вдруг стало ужасно холодно в порыжевшем от времени пальто и дырявом платке.       — Что ты там делаешь?       Незнакомец обернулся. Солнце уходило, бросая последние бледные лучи на дерево. Молли заметила, что незнакомец красив, но лицо его внушало только непонятную тревогу.       — Закапываю комара.       — Как ты прошел через барьер?       — Убил старика. А потом еще одного, еще, еще. Уже и не вспомню, сколько их там было.       Молли вспомнила Дэниела и отступила: он тоже говорил всем, что зарезал кого-то, но куда менее безразлично.       Незнакомец забросал яму горстями мерзлой земли. Молли огляделась в поисках лопаты, но увидела лишь, что руки у незнакомца в крови — в полумраке она либо не заметила этого, либо не смогла принять.       «Руками… — она выдохнула и вцепилась в подол. — Он копал руками… Зимой».       Ружье осталось в лачужке. Молли сделала несколько шагов назад: скоро она оказалась бы в спасительной полутьме, взяла бы оружие…       Незнакомец встал и, зачерпнув снега, начал медленно умываться. Сначала руки — кожа на костяшках пальцев была содрана, у ногтей чернели сгустки крови, но незнакомец даже не морщился. Потом лицо. Снег под деревом покрылся красными пятнами.       — Ну, все, — он вытер руки и посмотрел на Молли, прищурившись. — Теперь мне полагается убить тебя, чтобы выбраться отсюда, верно?       Сперва Молли даже не поняла, что он сказал. Холод сковал ее с ног до головы, превратил в ледяное изваяние; она до последнего надеялась, что незнакомец шутит, да, шутит в такой промозглый серый день, но он сделал шаг вперед. И Молли, мгновенно оттаяв, бросилась в лачужку.       Незнакомец поймал ее быстро. Зажал в углу, навалился всем своим крепким красивым телом, схватил Молли окровавленными руками. Платок развязался и упал; почему-то Молли хотелось его поднять, надеть снова… Она ударила незнакомца кулаком в нос, но слишком слабо — он даже не вскрикнул от боли, а вздохнул со странным разочарованием.       — Я ожидал… — он тяжело дышал от борьбы, — встретить… кого-то пострашней. Женщина! Простая… женщина! Где же эти ваши призраки?       Ружье валялось у окна. Молли рванулась туда, а незнакомец внезапно начал заваливаться на бок: он наступил на кусок сыра и падал теперь, таща Молли за собой. Она сделала отчаянное движение — и удержалась. Тут же побежала к ружью, но не успела: ее снова настигли, снова началась борьба.       — Ты не выберешься! Ты застрянешь тут! Он только впускает!       Молли выкрикнула все это так быстро, что и сама толком не расслышала. Незнакомец посмотрел на нее с ухмылкой:       — Надо же, как тебе дорога жизнь. Что еще придумаешь? Я ведь точно знаю…       Но он сомневался. Почувствовав, что убивать ее уже не собираются, Молли выскользнула и отбежала к ружью. Схватила его дрожащими руками.       — Кто тебе сказал?! Я живу здесь двадцать восемь лет, кто может знать лучше меня?       Незнакомец казался растерянным. Он обернулся и долго рассматривал свой мешок, словно пытался найти там разгадку, а потом спросил почти жалобно:       — И как же я выберусь?       Молли сердито пожала плечами, крепко сжимая ружье.       — Как все. Подождешь, пока барьер не откроется. А открывается он только раз в год, вот так!       Она могла рассказать еще многое. О деревне, о скале, о Дэниеле, который тоже пришел из наружного мира и смотрел так же растерянно. О заклинании и о смерти единственного ключа к стеклянной двери. Но Молли процедила:       — И я не знаю, о каких призраках ты говоришь. Здесь уже много лет не живет никто, кроме меня.       Это была слишком явная ложь — незнакомец оглядел Молли и рассмеялся, покачал головой. Но веселье длилось всего пару мгновений: он прижал ладонь ко лбу и смотрел теперь на раздавленный кусок сыра — поникший и уже безобидный.       Молли вскинула ружье и выстрелила.       Она услышала глухой стук упавшего тела, удивленный вздох, кряхтение. Молли знала, что попала в руку или в плечо — убивать ей не хотелось; но ужас толкнул ее, и она выбежала из лачужки, не оборачиваясь.       Она бежала по снегу, спотыкаясь, и плакала так, словно никогда в жизни не будет плакать снова.