Правосудие птиц

      Питер чувствовал, как в голове его набухает пузырь. Вот-вот он разорвется — и лицо Питера, и без того обезображенное гневом, зальет кровью настолько черной, что не отличить ее от смолы.       Питер знал: ничто не поможет. Ни привычные плевки в снег, ни ружье, бесполезно висящее за спиной. А тем более — эти трусы, которые волокутся следом подобно стае изнуренных старых волков. Он говорил со скалой много лет, хоть и не понимал ее языка до конца, но сегодня впервые все стало ясно, яснее некуда.       Питер наконец-то понял, чего хочет скала. Какой жертвы она требует. Зачем нужен этот гул, наполняющий голову сгустками крови.       Сначала они пошли к дому Финегана. Распахнули калитку, ворвались во двор с торчащими из снега сухими твердыми стеблями. Уже давно мертвые, эти стебли неизвестно зачем путались под ногами. Питер со злобой вырвал несколько, но остальные все еще смотрели в небо, и было их так много, что не одолеть.       Они постучали. Никто, конечно, не открыл. Тогда они ударили ногами в дверь, выбили ее, тяжелую от сырости и холода, и заглянули в дом с пустой надеждой. Черное нутро Финеганова жилья отвечало им только тихим воем сквозняка. Но кое-что Питер все-таки нашел — рубашку, в которой Дэниел разгуливал в самом начале.       Черная, старая, рубашка висела на спинке сломанного стула. Питер не решился к ней притронуться, но, примерившись, плюнул издалека; не попал. Призраки скользнули по обледенелой стене и спрятались в камине. Никто уже не шептал молитв. Глаза тех, кого Питер привел с собой, стали бесцветными от застывшего в них ужаса.        — Да! — добивал их Питер, стоя на пороге брошенного дома. — Мы останемся здесь. Когда-то наши предки остались здесь и жили, пока не явился мой дед. Им хватало воздуха, но не хватало еды. И нам будет хватать воздуха. Его здесь много!       Толпа — она поредела в последнее время — испуганно зашепталась. Кевин прижимал руку к виску, пытаясь унять боль; его пальцы побагровели от крови. Ухо осталось на мосту. Никто не решился его подобрать.        — Я говорил отцу, — усмехнулся Питер. — Надо было убить этого чужака в первый же день. Зачем мы выволокли его из леса? Зачем он нам понадобился?       Отец Кевина, молчавший все это время, внезапно поднял голову:        — Ты тоже боялся его, Питер.       Плевок на крыльцо, удар по дверному косяку: Питер едва справлялся с кровавым пузырем в голове. Стоило закричать — и пришел бы долгожданный конец. Глаза, обращенные к небу. Как у отца.       Но Питер не закричал. Он долго смотрел на старика Джонни — дольше и суровей, чем когда-либо; и старик Джонни закрыл рот. Отступил, спрятался за спину своего изуродованного сына.       Кто-то все же зашептал молитву: сначала тихо и нерешительно, а когда они двинулись к другому дому — все громче и громче. Питер уже не возражал. Он прислушивался к словам, пытаясь вспомнить, кто их придумал.        — Мы не строили тебе церквей, прости… Мы не читали тебе молитв, прости… В час тяжелый не оставь нас…       Она неслась вслед за толпой, эта назойливая речь, и кровь стучала в голове Питера подобно минутной стрелке. Зачем-то они считали время, хоть оно и не имело значения.       Дом Кэтрин тоже оказался пуст. Ни собаки, ни теленка, ни призрака жизни. Поленница высилась посреди двора, уже порядком обобранная соседями. Доска, которой Кэтрин подпирала ворота, валялась неподалеку; пень, старое ведро, расколотая бочка — вот и все. Питеру не хотелось заглядывать в дом, но он сделал пару шагов в сторону крыльца… и замер.       Молитва перестала быть молитвой.        — Не изменить эту яму, — бормотали сзади знакомым голосом — и как Питер раньше не услышал? — В нее стекаются все нечистоты, а на поверхности этого озера пенится грех. Когда грешник просыпается вдруг, его одолевают сомнения и страхи — настолько сильные, что почва тут колеблется под ногами. Не сам грех, нет! Сознание греховности. Признание вины. Потому и называют это место Топью Уныния. О, сколько милосердия пролито здесь совершенно зря, сколько обозов, везущих добро, потонуло в чавкающих болотах преступности! [1]       Говорящий рассмеялся. Все теперь смотрели на него. А он стоял — бледный и усталый — сложив руки за спиной и покачиваясь с носка на пятку.       В голове Питера стало тесно на мгновение, а потом — пусто и тепло. Кровь хлынула в глаза, в нос и рот, вылилась клокочущим криком:        — Чужак!        — Тише, — улыбнулся Дэниел. — Один из моих учителей — а их у меня было множество — говорил, что все книги родом из Библии. Скажу сразу, чтобы вы не обнадеживались: сам я в бога не верю. Но ваш бог… он заслуживает хотя бы сомнений.       Питер ничего не понимал. Прежняя речь, эти глупые слова — все смешивалось в неясный шепот; казалось, Дэниел не у ворот сейчас, а повсюду. Некстати вспомнились глаза отца, красно-белые в мгновение смерти.       Отца оставили в доме, на попечение Агнес. Питер вдруг вспомнил, как она смотрела во время прощания — отчужденно и смело. Будто уходила сама.       — Где Кэтрин? — Питер сорвал ружье с плеч и вскинул его. — Где мой брат?       Дэниел раскрыл объятия — он был в наглухо застегнутом пальто, словно единственный в этом застывшем мире чувствовал холод — и улыбнулся:        — Не ищи их. Все равно не найдешь.       Догадка кольнула и без того распухший мозг.        — Ты послал их за барьер?!       Платье, мелькавшее среди стволов на том берегу… Кэтрин не стала бы оставаться здесь ни на мгновение, а Том и рад предать родного брата; ничто не помешало беглецам.       Толпа молчала так явственно, что Питеру захотелось выстрелить в нее. Распугать их, всполошить; чтобы шептались и ругались, как раньше. Чтобы он мог взобраться на старый пень и сказать — будет суд, будут новые дни, и наконец-то будет свобода. Но толпа молчала. В глазах своих спутников Питер замечал только безразличие.       И все они смотрели на Дэниела.        — Я здесь, — говорил он, слегка повысив голос, — весь ваш, сдаюсь. Никуда не уйду, пока не вынесете мне наказание. Если того хочет скала — пусть, нет смысла бегать от своей судьбы.       Питер протер лицо, стряхнул капли пота с ладони. Кровь мало-помалу разлилась по телу, покинула его звенящую от пустоты голову, и стало немного легче.       Не хотелось возвращаться домой, к трупу отца. Гнев захватил бы Питера снова, и кто знает, сколько на этот раз будет призрачной крови; но Дэниел побеждал в молчаливой войне, которая началась месяцы назад. Нельзя было уступить ему в последней схватке.        — Ведите его, — бросил Питер, устало опустив ружье.       Джонни и Дуглас взяли Дэниела за локти. Он даже не сопротивлялся. Улыбка не покидала его лицо до самого дома старейшин, и все это время Дэниел смотрел Питеру в спину. И бормотал, бормотал, бормотал свою странную молитву богам, которых не существовало. Питер хотел обернуться, ударить его по челюсти, чтобы замолчал; но он боялся новой кровавой волны, искр перед глазами, дрожи в руках. Он боялся, что потеряет себя в который раз и, очнувшись, окажется в самых недрах скалы — там, куда она прячет настоящих грешников.       Отсутствие Агнес не удивило Питера. Она предупреждала — и не только тем взглядом. Она все тридцать лет своей тихой жизни шептала, что не место ей здесь: ее мрачному духу надо было улететь в такие же мрачные края. И Агнес ушла. Завтра Питер пойдет искать ее тело; наверняка оно лежит в лесу, ближе к западным холмам — там она собирала травы. Завтра Питер похоронит всех, и от старейшин останутся только могилы в горах, покрытые зелеными ветками; но сегодня Питеру хотелось забыть обо всем.       Дэниел не позволял ему забыть.       Он устроился в гостиной — оттолкнул тех, кто его держал, и уселся на стул у камина. Вытянул ноги, будто угли действительно были горячи, а не валялись грудой мертвых камней в золе. Питеру пришлось сесть напротив.       — Ты пришел сам, — он оглядывал тело отца, распластанное на столе. — Это поступок мужчины. И я тебя вознагражу. Можешь выбрать, как мы тебя убьем.       Дэниел несколько секунд смотрел в пустоту, пережевывая эти слова, а потом усмехнулся:        — Вы не станете меня убивать. Вам не выбраться отсюда без меня.       Он был прав. У Питера тряслись руки от этой бесконечной правоты.        — Если ты отправил Тома за барьер, то и сам не выберешься.       Удивительно спокойным казался сейчас их разговор. Ни вскинутых ружей, ни растрепанных от драки волос. После того, как кровь ушла куда-то в глубины сердца, Питеру стало все равно; он мог бы просидеть у тела отца много часов и ничего, совсем ничего не почувствовать.        — Нет, — заявил Дэниел. — Он здесь. Я не настолько глуп, чтобы лишаться последнего шанса. Но вы его не найдете… а даже если найдете, то не заставите заговорить.        — Он мой брат. Уж со мной-то он поговорит.       Дэниел пожал плечами.        — Я тебе не враг, Питер. Твой враг бродит по лесу с револьвером и выжидает, чтобы расправиться с остатками твоей семьи. Твой враг стоит в глубине гор и годами держит тебя за горло, а ты подчиняешься ему слепо, как больной ребенок. Наконец, Питер, твой враг сидит у тебя в голове.       Кровавый пузырь снова начал наливаться. Пока он был крошечным и лежал где-то у затылка, но Питер уже чувствовал его тяжесть. Он сжал зубы и плюнул в камин:        — Ничего я не понимаю!       Дэниела это взбодрило:        — О смерти мы, значит, уже не говорим. Отлично.       Питер оглядел его, пытаясь смотреть злобно, но вдруг беспомощно откинулся на спинку стула — пузырь давил изнутри, не позволяя двигаться.        — Я не уводил у тебя жену. Кэтрин полюбила меня до замужества.       Питер закрыл глаза и слабо кивнул. Запах золы стал таким явственным, что им пропиталось все — до самых ноздрей. Питер вспоминал мотыльков, которые кружились в душной ночи во время первого поцелуя с Кэтрин; это было, кажется, столетия назад. Любила ли она его тогда? Боялась, ненавидела, презирала? Он никогда не смог бы понять.       «Женщины», — первый вздох не по отцу.        — Ты не пришел умирать. Так чего же ты хочешь?        — Правды, — лицо Дэниела посуровело. — Когда я впервые оказался здесь, вы допрашивали меня в комнате с часами. Пойдем туда. Прогони всех этих зевак, пойдем туда только вдвоем. Расскажи мне все, Питер. Теперь нет смысла скрывать.       Видит скала, Питер хотел рассказать. В его звенящей от тоски голове появлялись новые, непонятные слова — прощение, забвение, беспечность… Гнев не окутывал его цепкой паутиной, не грыз ему сердце, требуя кричать, размахивать руками, драться… Питер был спокоен.       Питер впервые за двадцать девять лет своей жизни был спокоен.       Иногда — очень и очень редко — слабая тень такого спокойствия охватывала его при взгляде на Кэтрин. Но в последнее время она смотрела все холоднее и враждебнее. Питер никогда бы не смог понять, почему.       Он встал. Дэниел тоже поднялся. Улыбка скользнула по их лицам — нерешительная и насмешливая — и оба повернулись к толпе. У Дэниела подрагивали пальцы: Питер заметил это ненароком и замер, праздно вглядываясь, как неразумный ребенок.       И пузырь разорвался неслышно, но удивительно громко.       Питер качнулся, сжал зубы и широко открыл глаза. На мгновение ему стало приятно от теплоты крови, что заливала голову изнутри; но затем она бросилась в лицо, в руки, в замершее от тоски сердце… и вернулась прежняя сила.       Питеру больше не хотелось спокойствия. Мягкое гудение заполнило комнату, а руки Дэниела стали похожи на когти громадной совы, которыми она сжимает, сжимает, сжимает добычу. Это слово тоже звенело у Питера в голове.       Руки рвались неизвестно куда. И Питер схватил ружье.       Дэниел не шевельнулся, словно этого и ждал. Он так и стоял вполоборота, краем глаза наблюдая за толпой, когда первая пуля полетела в сторону камина и сбила каменную кладку. Толпа, вспугнутая грохотом, двинулась к Питеру. Кто-то встал перед ним, заслоняя Дэниела, кто-то схватил за локти, кто-то вцепился в ружье. И Питер нес их на себе, когда бежал из угла в угол, отчаянно стараясь вырваться и выстрелить — хотя бы раз, один-единственный раз и совершенно неважно, в кого.        — Мы прокляты! — выстрелить ему не дали, и Питер закричал. — Вот твоя правда, чужак! Никому нет до нас дела! Думаешь, я не знаю твоих богов? И бога я знаю, и дьявола, и демонов, и ад! Все слышал, все помню… Но здесь верят только скале. Она нас позвала, наших отцов и дедов, вот в чем дело!       Его, уже ослабшего, опустили на пол. Черное пальто Дэниела мелькнуло в стороне двери, но Питер уже не обращал на это внимания. Кровь мягко стучала в висках, безвредная сейчас, после дикого и бесполезного порыва.        — Дед сказал мне… Мне сказал, не отцу. Отец был слаб. Он ненавидел свою жену и увивался за Молли, а дед сказал мне — надо защищать. Они все глупы, вот что он мне сказал.       Толпа редела. Вскоре не осталось никого, кроме старика Джонни, Дугласа и Кевина. Они стояли полукругом, а проклятое черное пальто снова появилось — и совсем рядом, над головой. Питер закрыл глаза, чтобы не чувствовать, как утекает свет; он не знал, что скала сделает с ним теперь. Но совершенно точно не простит.        — Дед сказал мне, что и скале нельзя доверять. Она впускает и выпускает по своей воле, и мы ей не указ. Но мало ли кого она впустит? И мы допрашивали. Всех до единого. И старушку Салли, и Сайласа, и тебя… Они все врут… Барьер не стирает ничего… Он пустой, там ничего нет, он как стеклянная дверь, а вот скала…       Кевин сбежал, Дуглас ушел с опущенной головой, Джонни на прощание только вздохнул. Питер открывал и закрывал глаза, проверяя: пока ничего. Он видел свет. И разбитый камин. И бледное от тревоги лицо у себя над головой.       — Вот что я знаю. И больше ничего. Не мучай меня больше, — он почти умолял. Дэниел не собирался уходить. Он опустился на колени и, приподняв Питера за плечи, покачал головой:       — Это не все.       Питер хотел сказать, что его дед никого не убивал. Он был лишь слугой сумасшедшего дворянина; он бежал на зов и сам не понимал, куда бежит. Как и многие из первых жителей деревни. Как и Сайлас. Питер хотел сказать, что подслушивал, как мать и Агнес перешептывались в подвале. Так он узнал про дьявола. Про его черные руки и черные дела. И глаза — такие же добрые и понимающие, как у Дэниела сейчас. Питер хотел сказать, что кровь не всегда стучала у него в голове; когда-то, в забытом детстве, он хотел уйти за пределы барьера и брести по каменистой дороге неизвестно куда. Но дед всегда выдергивал его из таких мечтаний. Дед выбрал Питера своим сыном, а Могучего Билла оставил как тень, и потому Могучий Билл так сердился на всех, и потому он ненавидел свою жену.       Питер хотел все это рассказать. Но существо, держащее его сейчас за плечи, не было Дэниелом. Скала проверяла Питера. Призрак деда скользил по стенам и ухмылялся — несколько последних слов, и все будет кончено. На могилу Питера слетятся огромные мотыльки и съедят все зеленые ветви, прикрывающие уродливый гроб.       Он собрал все силы и оттолкнул Дэниела.        — Убирайся. Убирайся, или я так прошибу тебе голову, что мозги в печную трубу вылетят.       Дэниел рассмеялся:        — Король умер, да здравствует король?       Питер поискал ружье, но его, видно, забрала заботливая толпа. Он махнул рукой в сторону двери — мол, уходи. Когда шаги стихли, а дверь осталась полуоткрытой, Питер сел у камина и впервые за все эти дни выдавил подобие улыбки. Бегство бесполезно. Дэниелу некуда спрятаться в деревне, которая принадлежит Питеру. Дэниелу некуда спрятаться в мире, который принадлежит скале.       Кажется, карман его пальто был оттопырен, когда Дэниел вернулся к испуганной толпе. Питер хотел было встать, но ослабшие ноги даже не сумели выпрямиться; тогда он махнул рукой и на эту мелочь.

***

      Монашку колотило.       Она несколько раз глубоко вдохнула, но легкие не выдержали, и монашка рухнула в объятия Генри. Он называл ее так из-за траурного платья, которое сейчас облегало все кости и складки тощего тела; из-за вечно опущенных глаз; из-за имени.       Агнес. Святая Инесса. Чистая душа, лежащая в полуобмороке после вылазки в скалу.        — Эй! — Генри встряхнул ее еще раз. Агнес улыбнулась и покачала головой:        — Какой комар?..       Ее уносило в теплый мир кошмаров. Генри поднял Агнес — несмотря на костлявость, она была тяжелой — и поднес к лазу. Подсадил. Вытолкнул. Она отползла в сторону и застыла, подобрав ноги.        — Комар… — улыбнулась снова. Генри хотел было рассердиться, но бросил взгляд в сторону ее ног — и упал на колени. Так и есть: янтарь поблескивал на самой поверхности. Агнес подолом смахнула снег — одна из сотни случайностей, которые привели Генри сюда.       Сперва он не осмеливался взять комара в руки. Янтарь переливался на зимнем солнце, безобидно красивый в эти мгновения; если Генри не прикоснется к нему, можно будет уйти. Он устал. Он так давно не видел зелени лесов — зелени настоящей, просвеченной солнцем. Можно будет уйти за барьер, пробраться в теплые края и забыть про отца, про его пустые обещания и громкие речи.       Но Генри схватил кусок янтаря и крепко сжал его в кулаке. Стало теплее, спокойнее.       Комар все еще не вылупился. Он не сдвинулся ни на дюйм: все те же подвешенные в смоле крылья, вытянутые ноги и бесполезный хоботок. Генри повертел янтарь в руках и, вздохнув, сунул его в карман.        — Где Молли?       Агнес терла лоб снегом, когда Генри спросил это. Она опустила руку, и ледяные струйки побежали по ее некрасивому, но удивительно знакомому лицу.        — Откуда мне знать? Ее уволокли куда-то.       Генри вгляделся, но воспоминания не приходили. Он пододвинулся к Агнес; она дернула плечом и отползла еще дальше.        — Я убил твоего отца. Ты меня не боишься, монашка?       Агнес внезапно схватила Генри за ворот и, притянув к себе так близко, что он едва не стукнулся носом о ее лоб, прошипела:        — Я не монашка! Я ведьма.       И Генри вспомнил. Это лицо, этот запах, хватку этих рук… А еще — собственный плач посреди ночи и одеяло, в которое его закутывал растерянный отец. Единственное одеяло, где запах еще был; но вскоре и оттуда он выветрился, и Генри остался совершенно один. Неясные образы плыли сейчас в его голове подобно сотням янтарных солнц.       Агнес не могла быть его матерью. А сестрой — вполне.       Сперва он думал, что ниточка — Молли. Ее рыжие волосы и безумные глаза напоминали дядю Уильяма, которого Генри никогда не любил. Но от Молли не пахло ничем, кроме снега и сырости, а ее редкие откровения только запутывали.       Он ищет комара — это Генри повторял каждый вечер перед зеркалом. Но сейчас комар лежал в нагрудном кармане, а Генри все еще рвался куда-то, и туман не рассеивался, и раскопкам не было конца. Агнес все еще держала его за воротник. Высвобождаться Генри не хотелось.       Она смутилась.        — Вы там, в наружном мире, все такие чудаки?       Генри все-таки отодвинулся и пожал плечами:        — Джентльменам скучно в салонах. Тянет на бедствия.       И, словно подтверждая свои слова, он взял Агнес за руку и увлек ее обратно в скалу. Она не сопротивлялась, еще вялая и слабая после полуобморока, но замерла у лаза и покачала головой:        — Нет уж!       Генри уже не могли остановить такие слабые протесты. Комар сливался с его сердцем, пульсировал в груди, как живой. Но не вылуплялся — никак; и надо было его подтолкнуть. Запах матери стал резким, почти невыносимо приятным, и у Генри начала кружиться голова. Он покачнулся и кивнул Агнес:        — Лезь. Я пойду с тобой. Она не тронет нас.       Он был в этом уверен. Скала возвышалась над ними подобно великану с громадной утробой, в которую надо спускаться по лестнице. Но не могла ни пережевать Генри, ни проглотить.       Всего лишь гора, продырявленная временем. Деревня боялась ее совершенно зря.       Генри подтолкнул Агнес, когда она едва не застряла в узком проходе, и вместе с ней вывалился в другую «комнату» — такую же круглую и темную. Она была меньше предыдущей. Обрывки света проникали через открытый лаз, но не помогали: словно чья-то огромная тень засела в новой пещере и не собиралась двигаться.       Агнес потащила Генри вперед, но там была только стена. Холодная и ровная, без выступов и подвижных камней.        — Не понимаю… — бормотала Агнес, обшаривая эту стену и постоянно натыкаясь на руки Генри. — Я была здесь… И тут был проход. Он вел прочь отсюда. Я выбралась…       — Это был сон, — улыбнулся Генри, придвигаясь к ней, к облаку родного запаха. — Сон о теплых краях.       Ему было так спокойно сейчас. Комар не волновал его больше — пусть сидит в своей скорлупе; скала обнимала брата и сестру каменными, но удивительно мягкими руками. Генри хотелось спать.       Но он отошел на полшага и, размахнувшись, ударился лбом о стену. Зубы стукнулись друг о друга, комар подскочил в нагрудном кармане, послышался крик Агнес… И это помогло: сон отступил. Генри вытер лоб, чувствуя тепло собственной крови, и схватил Агнес за руку:        — Не поддавайся ей.       Они пошли вдоль стены, не отходя друг от друга. Сердце Генри переместилось в виски и стучало там, почти разрывая тонкую черепную кость. Боль еще не пришла. Чем позже она появится, тем хуже; но умирать в обледенелой скале Генри не собирался.        — Я не понимаю… — шептала Агнес. — Как же я вытащила Сайласа?       Они искали подвох в стене, не обращая внимания на пол. А зря — один из камней шевельнулся под ногами у Генри, и оба выдохнули, придавленные мраком и холодом. Агнес отступила, Генри подтолкнул камень носком сапога, и тот легко выскочил, будто его отодвигали и задвигали обратно сотни раз.       Комар зашевелился. Он скреб крошечными ногами прямо у Генри в груди, задевал крыльями его сердце, взлетал к гортани и опускался к животу. И все его тело дрожало вместе с комаром, когда Генри становился на колени у этого нового тайника.       Он протянул руку туда, откуда веяло холодом. И не ошибся.        — Что это? — Агнес топталась в сырой темноте, крепко держа Генри за плечо. Он сдвинул кучу монет, и послышался звон, под который пляшут все люди мира.        — Золото.       Она ахнула.       Генри вдруг показалось, что под кучей золота кто-то есть. Кто-то липкий и черный, как эта тьма. Ощущение чужих пальцев на запястье стало почти реальным, и Генри отдернул руку, поднялся, опустил в карман единственную монету, которую успел достать. Агнес не интересовало золото. Она совсем затихла после открытия тайника и лишь время от времени сжимала руку Генри так сильно, что он морщился.       Они выбрались молча. Лаз уже не казался узким, а в старой пещере не было так темно, как прежде. Вечер опускался на горный лес. Генри вытащил комара и, взглянув на него в последний раз, бросил в снег — после откровения скалы комары его уже не волновали.        — Ты отслужил свое, друг, — усмехнулся Генри. — Твое место здесь.       На мгновение он пожалел, что взял монету: она стала очередной цепью, которая держит его здесь, в плену у барьера и скалы. Но хотя бы Агнес была рядом. Много лет спустя младенческое спокойствие вернулось к Генри. Призрак спокойствия — пусть. Ему не хотелось открывать глаза и вновь видеть зеркало, слышать гневные слова отца, повторять учение древних.       Он нашел то, что должен был найти.       Агнес вела его к деревне. Держала его руку мягко, но крепко. И Генри понимал: она не испугалась, потому что решила отомстить. Она не монашка, а ведьма, и траур носит по тем, чьи души поглощены ее чарами; и не сестра она ему вовсе, и не запахом матери она пропитана. Генри понимал все это — тот Генри, которого заковали и бросили на дно сознания. Он не мог ничего сделать. Он лишь трепыхался подобно комару, увязшему в смоле миллионы лет назад.        — Что-то ты ослаб, — ехидно заметила Агнес, когда они оказались у дома старейшин.       Генри не стал ей возражать.