Глава 41. Сказочник
4 марта 2023 г., 22:07
Мисс Харрис не помнила, как ее когда-то звали. Имя исчезло из памяти, словно и не имело оно значения, словно было оно — кажется, легкое и простое — куском полинялой ткани, выброшенным за ненадобностью.
Ее называли госпожой, тетушкой, бабушкой, а позднее, в безымянном городке — и вовсе безумной старушкой. Соседская девчонка приносила ей кусок мясного пирога по субботам… или по воскресеньям: мисс Харрис не различала дни, черной водой протекающие мимо ее расшатанного крыльца. Она брела вслепую, помнила разве что лица своих давно умерших подруг, штопала два платья и три чулка, тихо и картаво пела долгими вечерами, и куски пирога засыхали у нее в чулане, ведь у мисс Харрис уже много лет не было зубов.
Когда Роберту, старосте городка, заявили об ожидающем где-то золоте, руки зачесались у всех. Даже дети, едва ли понимавшие, что творится вокруг, забегали; глаза их горели, пальцы дрожали, и они то и дело смотрели себе в ладони, будто там уже поблескивали монеты.
Мисс Харрис не хотелось идти с толпой в темный и холодный лес, навстречу проискам дьявола. Вечером она, как обычно, укрылась шалью, зажгла свечу в самой маленькой и потому самой теплой комнате, села в кресло и задремала. Ей снились какие-то пятна, неясный гомон, летящие платья, бег по лестницам, улыбки джентльменов… Она видела себя то верхом, то в тихой роще, рука об руку с каким-то светловолосым мужчиной; а потом все исчезало, и всплывало другое, страшное: пожелтевшие лица детей, бессонные ночи у их постелей, несправедливая и непонятная смерть. Мисс Харрис начала тихонько стонать, будто от зубной боли, и покачиваться в кресле. Некому было ее разбудить, и она долго еще маялась в бреду, пока не очнулась, наконец, от громкого стука в окно.
То был Роберт. Он постучал еще раз, и мисс Харрис, почему-то испугавшись его пристального, почти неживого взгляда, выбежала на крыльцо со свечой.
Роберт уже собрал толпу. Это были в основном мужчины — решительные, факелы в руках, воротники подняты; но вскоре мисс Харрис разглядела несмелые улыбки женщин и растерянные лица детей.
— Или пойдут все, — начал вдруг Роберт грозно, — или не пойдет никто. Нечего тебе спать! Всем достанется золото, и тебе перепадет.
Мисс Харрис хотела возразить, что у нее еще остались деньги от пятерых чудаков, гостивших когда-то; но внезапно ее подхватили под руки и стащили с крыльца. Она оказалась в толпе, в тесном кольце женщин и детей; ее сжали с боков, взяли за плечи и решительно повели.
И она не смела теперь перечить.
Остальное она почти не осознала, не запомнила: был разговор у другого крыльца, потом оттуда спустили мальчишку-призрака, его друзья смотрели так виновато… Была другая толпа, вновь смешанная, растрепанная и растерянная; все это неслось на север, в тот самый темный и холодный лес, и мисс Харрис шла, повинуясь неведомой силе, но видела она — некоторым удавалось уйти, отстать от толпы. Вот Дженни ухватилась за куст и осталась там, вот два мальчика, громко плача, сели на обочине, вот Патрик и его жена, вот другие… С каждым шагом толпы от нее отделялось все больше и больше мыслящих людей. Мисс Харрис оглядывала их с любопытством и покорностью, как смотрят подготовленные к забою овцы на своих более удачливых соседок.
Но сама не решалась отстать. Что-то влекло ее теперь на север — не руки земляков, нет, ее уже никто не держал; мисс Харрис шагала сама, ступая все тверже и тверже. Когда из полутьмы вынырнули первые деревья, залитые лунным светом, толпа побежала — и мисс Харрис тоже; она не чувствовала, как летит ей в лицо снежная пыль, как колет в груди и в икрах — нет, то другая старуха спотыкалась на каждом шагу и цеплялась за других. А мисс Харрис теперь была молода, совсем молода, и бежала она не в чернеющую пропасть между голыми стволами, а в тихую зеленую рощу, где впервые поцеловала своего светловолосого жениха.
Они влетели в спины тех, кто остановился, и тоже замерли, но недолго пришлось ждать — мальчишка-призрак выкрикивал свое заклинание, призывал услужливого демона, и вот стеклянная стена разлетелась на куски… и мисс Харрис снова побежала. Стучали по мосту сапоги, кто-то надрывно дышал, кто-то поскользнулся и упал в реку — только протяжный всплеск и тяжелый хрип над водой; а затем, наконец, заколдованный лес раскрыл объятья, и толпа остановилась на другом берегу.
— Эй! — крикнул какой-то мужчина. — Роберт! Здесь валяется труп!
Мисс Харрис не обращала внимания на все это, не смотрела на труп; она все еще была в роще, окутанная зеленым пахучим туманом, и гладила своего жениха по лицу. А он шептал ей что-то, и мисс Харрис тянулась и тянулась вверх, пока не услышала эти беспечно брошенные слова:
— Здесь будет ваша могила.
Она очнулась.
Снежная пыль пригоршнями бросилась ей в лицо. Закричали, зашумели все вокруг. Мисс Харрис окружали темные фигуры, провалы между стволами, чьи-то разинутые в хохоте рты, чьи-то испуганно вытаращенные глаза; никто не замечал ее, маленькую и старую, невидимую в черной шали. И мисс Харрис, обняв себя за плечи и каменея от ужаса, отошла к мосту.
Она первой увидела прозрачную стену их темницы.
Всего пару минут назад эта стена упала в реку, разбилась о волны тысячами блестящих осколков и уплыла на восток. Луна светила щедро, и, оглянувшись, можно было увидеть тот берег, кучку призраков у реки, мальчишку-заклинателя в объятьях друзей. Но теперь все исчезло. Только деревья чернели там, безучастные и древние. А вместо людей была теперь стена, куда прозрачнее и холоднее прежней, и лунный свет играл в ней, будто в пластине чистого весеннего льда.
Мисс Харрис вскрикнула. Никто не повернулся к ней, ведь никого уже и не было — все побежали к деревне, к домам, к золоту… Она стояла у берега одна: только валявшийся неподалеку труп мог услышать, как она воет от страха.
Вой перешел в тихие рыдания, а затем и вовсе утих: мисс Харрис сорвала голос. Теперь она могла только оглядываться и дрожать — ей не оставили ни факела, ни свечки, да и луна перестала вдруг так ярко светить: ее скудные лучи тянулись только к мосту и к стене, а лес чернел. Мисс Харрис все стояла у моста, не смея шевельнуться.
Она простояла бы так, пожалуй, до самого утра, но вдруг одинокий бледный луч упал на труп. Мисс Харрис невольно посмотрела на мертвеца. Это был мужчина лет тридцати, некрасивый, но крепко сложенный, с грубым лицом и толстым носом; рот его приоткрылся, и виднелись крупные кривоватые зубы. На шее чернела полоска крови. И снег вокруг него был забрызган кровью — заметив это, мисс Харрис подобрала юбки и отбежала в сторонку.
А потом она увидела нож, который мертвец сжимал так крепко, будто и сейчас был готов драться. «Он перерезал себе горло! — решила мисс Харрис. — Он тоже был заперт, как мы теперь, и не выдержал… Он хотел прорубить стену ножом, но она не поддавалась, и он перерезал себе горло…»
Эта мысль, праздно скользнувшая в мозгу, внезапно успокоила мисс Харрис. Она не понимала, почему ей вдруг стало так хорошо, почему посветлел лес, а луна засияла мягко и тепло. Может, мертвец напомнил ей о собственной смерти, такой близкой в городке и потому такой далекой здесь, в заколдованном лесу, где умирают не от старости, а от собственного ножа, от всесильного страха и куда чаще — от происков дьявола.
Все еще спотыкаясь и глядя назад, мисс Харрис пошла за остальными — к деревне. К домам. К золоту.
***
Эдвард стоял на коленях у постели Беатрис и шептал какие-то ненужные, бессмысленные слова о любви. Он и сам не понимал, что такое любовь: в сказках она была слишком далекой, в готических романах, украденных из капитанской каюты — напыщенной. Сейчас, прижимаясь лбом к горячей руке Беатрис, Эдвард вспоминал море. Его тихие переливы и шторма, глубину его темных вод, а главное — его бесконечное спокойствие. Он вновь видел себя юнгой, затем — на мачтах, затем — в каюте капитана, у дубового стола, с книгами в руках. Когда о воровстве узнали, Эдварда выбросили на сушу, но книг не отобрали, и он долго еще хранил их, пока они не распались на листки. Этими пожелтевшими листами Эдвард с Дэниелом обклеили все стены меблированной комнатки, а потом писали на них сумасшедшие заметки о призраках и янтаре. Репортер неизвестной газеты и бывший моряк, они быстро привыкли друг к другу и научились делить те гроши, которые им удавалось достать. Невест у них не было, будущего — тем более; может, потому и потащила их неизвестная сила за барьер? Эдвард десятки раз задавал себе этот вопрос сегодня. Времени хватало: он так и не лег спать и вот уже восемь часов, не меняя позы, стоял на коленях у постели Беатрис. Вот уже восемь часов она не просыпалась. Эдвард отчаянно прислушивался к дыханию Беатрис — порой оно затихало, и лишь по шевелению одеяла он мог понять, что Беатрис жива. Лицо ее казалось спокойным, как море. Не было в нем ни безмятежности здорового сна, ни болезненного румянца, ни предсмертной бледности. Эдвард искал в знакомых чертах подсказку, но Беатрис лежала неподвижно, как заколдованная принцесса из старых немецких сказок. Целовать ее, будто отлитую из воска, Эдвард не решался. Небо за окном начало бледнеть. Темнота исчезала, и в комнате, опустевшей после ухода мальчиков, стало холоднее, просторнее. Эдвард впервые за ночь выпустил руку Беатрис и поднял голову: в дверях стоял доктор. Высокий и тощий, с беспокойными прищуренными глазами и с длинным носом, доктор так походил на Хиггинса, что Эдвард усмехнулся, уступая ему место у кровати Беатрис. — Ну что же вы, мистер Бейкер, — укоризненно забормотал доктор. — Я ведь просил вас уйти в соседнюю комнату к мальчикам. Вы были здесь всю ночь? Больной ваше присутствие не на пользу. Ей нужен воздух. Эдвард пожал плечами. Он стоял теперь у стены, сложив руки на груди, и глядел в окно. Доктора он почти не слушал, а тот говорил еще долго — о горячках и о беременности, о том, что с ребенком ничего не случилось, и зачем-то о компрессах на ночь. Когда его сухая и явно холодная рука коснулась лба Беатрис, она впервые пошевелилась, и Эдвард вздрогнул. Так и не открыв глаза, Беатрис отвернулась к стене и вновь замерла. Доктор проверил ее пульс, приоткрыл ее правый глаз, даже слегка потряс за плечи, но она не просыпалась. — Это ничего, — пробормотал доктор. — Ей нужно отдохнуть. Бедняжке тяжело дается беременность… Будьте готовы ко множеству таких обмороков, мистер Бейкер… Эдвард хотел сказать, что не в беременности дело, но посмотрел на жилистые руки доктора, на его укоризненно сжатые губы — и промолчал. Доктор вскоре ушел, на прощание приказав оставить Беатрис одну. Он будто что-то чувствовал, этот человек науки, наверняка распотрошивший не один десяток трупов. Возможно, жалость. А быть может — зов. Когда за доктором закрылась дверь, Эдвард направился было к привычному своему посту у кровати жены, но остановился вдруг. Подстегнутый непонятным ощущением, он достал из нагрудного кармана бусинку янтаря и поднес ее к лицу Беатрис. Та вновь зашевелилась и даже прошептала что-то, но так и не смогла открыть глаза. Тогда Эдвард начал отступать, все еще держа янтарь на ладони, и вскоре оказался у двери. Беатрис не двигалась. Он осторожно вышел, оставив дверь открытой, и долго смотрел на жену, а та — казалось — дышала теперь свободней, а лицо ее потеряло восковую матовость. Эдвард захлопнул дверь и побежал к лестнице, оттуда — вниз, в переполненный гостиничный холл, где толпились приезжие, а оттуда — на улицу. Мороз бросился ему в лицо, отрезвляя. Эдвард разжал кулак и хорошенько рассмотрел бусину. Совершенно обычная, крохотная, ничего не стоящая. Но почему-то Беатрис упала в обморок вскоре после того, как нашла янтарь, а сейчас ей легче дышится, стоит унести бусину… — Может, и не в янтаре дело, — Эдвард потер лоб: его теперь клонило в сон. — Может, дело в скале. Поглощенный собой и мыслями о Дэниеле, он почти не обращал внимания на Беатрис во время поездки. А ведь ей становилось все хуже и хуже. И чем дальше они отъезжали от скалы, тем беспокойней были ее сны, тем быстрее и неразборчивей она говорила… В Йорке она впала в какое-то забытье, все хотела посмотреть на казнь, вспомнила о куске янтаря среди монет… Беатрис медленно сходила с ума с тех пор, как они поженились, а Эдвард даже не видел грусти в ее глазах — знай веселился в сочельник и пил пунш. Он потряс головой — там вдруг зазвенело. Неясные образы замелькали перед глазами, улица потемнела, утренний гомон затих, сменившись низким, почти приятным гудением. Эдвард прислонился к стене, решив, что засыпает. И впрямь стало так легко — будто не болела Беатрис, не ждали сотни загадок, не приглашал в тепло далекий, далекий Бат… Еще мгновение — и он бы повиновался этому приятному зову. Но его схватили за плечо и встряхнули. Эдвард открыл глаза: — Дэнни? Что такое? Дэниел молча взял его за локоть и повел в холл, а потом вверх по темной лестнице, мимо торопливых служанок — к комнате, которую теперь занимали Кэтрин и Молли. Кэтрин сидела на кровати, еще сонная и почему-то испуганная, а вторая кровать была пуста. — Что-то происходит снова, — Дэниел отпустил Эдварда и сел рядом с Кэтрин. Он сильно изменился всего за несколько месяцев: волосы отросли и обрамляли шею, брился он, судя по всему, куда реже, а руки, когда-то неуклюже державшие ружье, теперь все чаще сжимались в кулаки. Теперь-то он наверняка попадет в слона, праздно подумал Эдвард. И понял вдруг, что прежний «денди», веселый и порою задумчивый репортер, мальчишка, не умеющий стрелять, — все они бесследно исчезли, оставив только пережившего неизвестное мужчину. Эта девушка рядом с ним, темная рубашка с чужого плеча и потертый пиджак, застарелые следы от удавки на шее — все казалось Эдварду далеким, как мечты о теплых краях. «Нужно было пойти вместе с ним. Тогда и я оказался бы таким же, тогда и во мне скрывалась бы неизвестная тоска, но теперь он одет как бедняк, а я словно денди, и у меня жена и ребенок, а море — у него». Вновь поглощенный своими мыслями, он не сразу расслышал тревожные слова Дэниела: — Молли пропала ночью. Кэтрин говорит, что она сбежала с Генри. Эдвард вскинулся: — Генри?! Предводитель?.. — Уж не знаю, предводитель или нет, — хмыкнула Кэтрин, — но Молли укрывала его в своем доме неделями, а потом хотела бежать в лес, чтобы вытащить его из-за барьера. Когда явился доктор и сказал, что Беатрис лучше, Молли вышла — будто бы на воздух — и не вернулась. А утром мы узнали, что старик Райли тоже исчез. Эдвард не успел рассказать им о Предводителе, о его жестокости и убийствах — вбежал Дональд. — Эд! — выкрикнул он, захлебываясь. — Она проснулась! Она проснулась и зовет тебя! Уходя к жене, Эдвард торопливо выскреб из нагрудного кармана янтарь и оставил его на кровати Молли.***
Англия разделила их. В деревне они, бывало, держались за руки от страха или от ярости; в наружном мире им больше не нужны были друзья. Дэниел и Кэтрин остались в привокзальной гостинице, рядом с теми, к кому шли все это время. Тому стало легче, и Молли передала обязанности сиделки двум мальчишкам, которые тотчас начали спорить о том, кому первым охранять «призрака». Старика Райли они увезли с собой. Единственная неприкаянная душа — старушка Элиза — первой узнала о побеге. Она стояла в дверях, растрепанная и бледная от бессонницы, и долго смотрела вслед Молли и Генри, пока они шли по коридору к лестнице. Молли обернулась и кивнула Элизе, но та не ответила. «У меня есть план, — заявил Генри вчера, после короткого поцелуя, от которого у Молли задрожали колени. — Простой и быстрый. И тебе вовсе не нужно ехать со мной. Но если не поедешь, так и знай — я выпущу пулю себе в голову в первом же придорожном трактире. Когда тебя нет поблизости, меня начинают терзать демоны». Молли не стала спрашивать, что Генри собирается делать в Лондоне. Она толком и не знала, чем Лондон отличается от Йорка, а Йорк — от безымянного городка у самой скалы; Англия еще казалась ей сказочной громадной страной, по которой носятся, дыша паром, чудовища-поезда. Ночью они собрали вещи, взяли старика Райли под локти и выскользнули из гостиницы, а утром уже сидели в одном из поездов-чудовищ, и Молли смотрела в окно, на непрерывную ленту сугробов и голых ветвей. Иногда ей надоедала бесконечная белая равнина за окном, и Молли смотрела на Генри, сравнивая его строгое бледное лицо с лицом Могучего Билла. Когда Генри поворачивался, она тотчас делала вид, что разглядывает свои пальцы. В такие мгновения Молли казалась себе чересчур кривой, неуклюжей, некрасивой, и она вспоминала, как бежала когда-то к деревне, чтобы рассказать о «землетрясении». Зачем-то Генри поцеловал ее, такую нескладную; зачем-то увозит ее теперь в свой мир, полный тьмы и расследований — тех, что не по зубам Дэниелу. Молли старалась не думать о том, что волосы у нее рыжие; ведь убивали они юных красавиц, верно? И стоит ли везти ее в Лондон, если скал предостаточно и на севере? Поезд плыл, слегка покачиваясь, и Молли в конце концов уснула бы под стук колес, но через полтора часа после отъезда вдруг расшевелился Ричард Райли. — Я видел их в альбоме у сэра Джеймса, — выпалил он безо всяких вступлений, схватив Генри за руку. — О, какие они были красивые! И все, все с целыми крыльями… А таких совсем мало, ведь янтарь перемалывает их, таких беспомощных, и крылья теряются, остаются только глаза, выпученные мертвые глаза… Генри стиснул зубы, но руку не отнял. Он прислушивался к горячечному бреду своего отца с каким-то болезненным восторгом. Молли оглядела старика Райли — он совсем отощал, седые клочья волос торчали в разные стороны, глаза горели — и пододвинулась ближе. — Мой отец был безумным рыцарем, — рассмеялся Ричард Райли. — И я — тоже. И ты, сын мой! Но в тебе куда больше безумия, ведь нет в тебе ни ошибок юности, ни любви, нет, ты никого не любишь… Отец мой любил, по крайней мере, себя. Себе желал он лучшего мира, ступить в блаженный край, воспарить над туманом Англии… И всех увлекал за собой. — Кто такой сэр Джеймс? — спросил вдруг Генри. — Ты о нем никогда не рассказывал. Старик Райли посмотрел на него испуганно, дико, но затем отвел глаза и заговорил спокойней: — Сэр Джеймс был моим другом. Сумасшедший, так его называли. И все говорил, что их было трое. И рисовал комаров в своем альбоме, а отец-то мне поверил, да, в ту ночь он впервые поверил мне… Не обманул ли я его? Сэр Джеймс ничего не говорил мне о комарах, только показывал их. В оболочке из смолы… Смолу он рисовал плохо, какие-то пятна, а вот комары — да… Как живые. Я всегда боялся, что ночью они прилетят и высосут всю мою кровь. Да, я жил страхами… Он снова уходил в пустыню своих мыслей, и Генри встряхнул старика Райли еще раз: — Отец, кто сказал тебе, что янтарь может привести в скалу? — Ты плохо слушаешь меня, сынок. Разве это мне рассказали о комарах? Нет же, это я объяснил отцу, что не женщины то, а комары в янтаре. И он поверил мне! Старик Райли так радостно повторял это слово, что Молли невольно улыбнулась. Теперь Райли казался ей каким-то близким: она привыкла к его полуночным блужданиям, к дрожи его тонких бледных рук, к этим почти детским признаниям… Но Генри о чем-то думал: он смотрел теперь вдаль, на снег за окном, и в глазах его вдруг показались слезы. — Нет, я не понимаю, — он покачал головой и потряс старика Райли за плечо, а тот лишь слабо улыбнулся. — Кто рассказал тебе о комарах? Ты годами убеждал меня, что поиски янтаря — это воля предков! — Я и есть твой предок, — старик Райли пожал плечами. — То была моя воля. Иначе вы бы не перестали убивать. Никто не перестал бы убивать. Слишком сильна была та книга, слишком умен был тот, кто написал ее. Молли вспомнила о книге, которую ее мать годами хранила в сундуке, и хотела было вставить слово, но увидела, как Генри изменился в лице — и промолчала. — Подожди-ка… Он выпустил руку отца, пригладил волосы, одернул жилет. Был уже девятый час, и солнце висело над самым горизонтом — маленький серебряный круг, полускрытый плотными облаками. В купе теперь стало светлее: Молли видела, как по скуле Генри медленно катилась слеза. Отец будто привязал его к себе — Генри несколько раз собирался встать, но затем, вспомнив что-то, откидывался на спинку сидения. — Я гонялся за комаром больше десяти лет, отец. Я вел собрания в Обществе… убеждал всех этих юнцов, что кусок застывшей смолы с мертвой тварью внутри может кого-то куда-то привести! Я стрелял во всех, кто стоял у меня на пути, я убил двух ни в чем не повинных стариков, которые всего-то хранили древнее насекомое… Да, там ему было самое место, этому комару — в кабинете натуралиста! Неужели все это ложь? Не мог же ты все это выдумать сам?! Молли вдруг стало холодно. Она едва понимала, о чем речь, но ведь все вокруг говорили о комаре — и он казался теперь противоядием, оружием против скалы. «Никто мне ничего не объяснил, — повторял когда-то Генри, закапывая и откапывая комара под одиноким деревом у края барьера. — Я и сам не знаю, при чем тут янтарь». — Не донимай меня, — отмахивался старик Райли. — Ничего я тебе не скажу, непослушный мальчишка, вечно ты норовишь куда-то сбежать… Ты выучил стихотворение на латыни? Ну-ка, проспрягай глагол «мыслить»… — Отец! — вскрикнул Генри. Молли подскочила и замерла в таком положении, не смея вновь сесть — так слепо, яростно Генри вцепился в Ричарда Райли, так побелели его крепко сжатые губы. Теперь она видела не загадочного спасителя, не юнца, который несмело поцеловал ее вчера, а нечто другое, непонятное — человека, потерявшего смысл жизни. — Ответь мне! Проснись и ответь! Ты выдумал все про янтарь и комаров? Старик Райли строго посмотрел на Генри. Исчезла радостная, почти детская улыбка, взгляд его больше не скользил по купе, руки перестали дрожать. Он вернулся на несколько мгновений — отец, джентльмен, Предводитель. — Бенджамин Райли убил пятнадцать девушек, — тихо, ровно заговорил старик Райли. — Шестнадцатой оказалась бы его первая жена. Мисс Лейк. Я лгал тебе, да! Не слуга был сумасшедшим, а твой дед! Это он приказал привести ее в дом и связать, а ночью они собирались задушить ее… Но Бенджамину Райли пришлось жениться на ней, ведь его преступление было обнаружено, и всему роду пришел бы конец, откажись он… Мисс Лейк действительно сбежала от него, но вот чего ты не знаешь, сынок — тот мистер Мур, за которого она потом вышла замуж, был отцом Уильяма и Маргарет! Генри повернулся к Молли и кивнул ей. Она осторожно подошла и встала рядом с Генри, взяла его за руку, и он выдохнул с облегчением. Теперь он слушал спокойную, твердую речь отца почти без страха, только слезы время от времени падали на воротник его пиджака. — Бенджамин Райли быстро нашел замену мисс Лейк, но она уже унесла с собой яд его речей и мыслей, и яд передался Уильяму… Это проклятие, Генри, и все мы покорны ему вот уже много, много лет. Моя бедная мать долго пыталась усмирить Бенджамина Райли, и он даже успокоился на пару лет, но затем она заболела и умерла, и отец сошел с ума окончательно… Он начал делать чучела ворон. Обмазывал их смолой и хранил в своем кабинете, поэтому оттуда всегда несло трупами. Я был еще мальчишкой, не старше двенадцати лет, когда мне впервые удалось туда заглянуть. И я увидел там смерть, Генри. Я увидел там безумца, который призывает смерть, чтобы она унесла его в края вечного блаженства. И мне стало так страшно, что я выдумал сказку, безобидную сказку о комарах, которые увязли в янтаре. Я знал от слуг, что отец мой — убийца… Пятнадцать девушек, Генри! Кто-то должен был его остановить. Старик Райли кашлянул и вдруг замолчал. Генри приподнялся: — Что? Что дальше?! — А дальше была тьма, — усмехнулся старик Райли. — Я поверил в небылицу, которую выдумал ребенком. Я увяз в ней так глубоко, что не смог выбраться и лишь трепыхался, выпучивал глаза и махал руками, как комар… Я полюбил женщину, а она не смогла полюбить меня в ответ, потому что яд захватил ее мысли, мед и смола разлились в ее голове, и она сбежала в далекие края — искать счастье… Ее брату надоело искать насекомых, и он стал убийцей, а я ничего не мог сделать, ведь то были уже твои владения, а я сидел дома, никчемный старик, когда-то удачно рассказавший сказку… Все это ложь, Генри! Ни комары, ни девушки, ни убийство своих детей не приведет вас в скалу, нет! Она призывает тех, кого выбирает сама. Ею нельзя управлять. Никто и никогда не сможет победить ее. — Но зачем? — Генри закрыл лицо руками и опустил голову. — Боже, зачем же я искал…? Старик Райли протянул руку и коснулся его плеча, но тут же отпрянул. — В тебе текла кровь безумцев, сынок. Я думал, поиски комара немного усмирят тебя. И может, нам удалось бы найти твою мать… — Мы и нашли, — пробормотал Генри, — ее могилу. Они надолго замолчали, поверженные, будто чужие друг другу. В купе вдруг стало так тесно и душно, что Молли выбежала в коридор и, прислонившись к стене, тяжело задышала. Еще несколько минут она стояла так, прижимая руку к груди, а перед глазами мелькали платья матери и она сама — сперва крепкая и сильная, а потом высохшая, с красными следами от ногтей на ладонях. Когда Молли вернулась в купе, Генри сидел с закрытыми глазами, запрокинув голову, а старик Райли смотрел в окно. Молли прошла к своему месту у окна, села… и вдруг заметила, что Ричард Райли не двигается, а взгляд его странно неподвижен. Стараясь не привлечь внимание Генри, она осторожно протянула руку и тронула старика Райли за плечо. Он не шевелился. — Не стоит, — тихо сказал Генри, не открывая глаз. — Мой отец мертв.
