Правосудие птиц

      Бенджамин Райли давно сошел с ума.       Он признал это самостоятельно и потому не боялся ни кошмаров, ни галлюцинаций в ясный весенний день, ни перешептывания болотных дев по углам громадного дома. Боялся он только одного призрака, и тот являлся Бенджамину Райли бессменно, с надоедливой точностью.       В полночь. Каждый четверг.       Около десяти лет назад призрак доконал его, и Бенджамин ночью, путаясь в подоле рубашки, побежал топиться. Озеро встретило его таким страшным холодом, что Бенджамин вмиг очнулся, забыл обо всех призраках и вылез на берег. Его отогрели слуги. Также он смутно помнил каких-то гостей — высокого джентльмена с выцветшими глазами и двух его спутников, одетых в черное.       И только затем, сидя в теплой постели, Бенджамин узнал недружелюбных гостей — это были его собственные сын и внук. Ричард и Генри. Недобро смотрели они, неласково касались мягкими, не видевшими тяжелой работы руками. Бенджамин смотрел на Генри и цокал языком: мальчишка не был похож ни на отца, ни на деда. Волосы его, обманчиво темные в пыльной комнате, пламенели на свету. Рыжие волосы, конечно. Весь в мать.        — Что?.. — рычал Бенджамин, тряся ногтями, под которыми застряли прудовые травы. — Страшно? Умер безумный рыцарь, зачах… Глупцы!       Они пятились к двери и, поглядывая на служанку, все порывались уйти, но почему-то стояли там, на пороге, и глаза их — одинаково большие, дикие — неотрывно следили за Бенджамином. Он перестал обращать на них внимание, и Ричард с Генри наконец-то испарились. Бенджамин Райли надолго запомнил, как крепко заснул после этого и как хорошо выспался.       Больше он так и не смог ни заснуть, ни проснуться. Он уже десять лет существовал в вязкой тьме собственной комнаты, укутанный дюжиной затхлых одеял, обложенный подушками. Лучи света, изредка проникающие через шторы, ранили словно мечи. Бенджамин защищался слабо, едва поднимая тощие руки, и ему всякий раз казалось, что смерть придет прямо сейчас, вот стоит она на пороге, смотрит на него дикими человеческими глазами.       Но смерть не приходила. Вместо нее являлся призрак.       Это была девушка, юная, одна из первых. Ее имя Бенджамин забыл давно, а лицо никак не мог разглядеть. Она всегда стояла в углу, держа в полупрозрачных руках голубой капор с безвкусно повязанными ленточками. Одета она была несколько старомодно — легкое платье, чересчур светлое, с высокой талией, а поверх него только шаль. Помнится, в таком виде она и лежала в той хижине близ кладбища, где Бенджамин придушил ее. В таком виде ее и положили на мостовую в три часа ночи. Руки ее указывали на восток. Бесполезная жертва.       Почему-то именно она — и даже не Мэри Джейн Фокс, даже не мисс Лейк… Это и пугало Бенджамина. Незаметная жертва, скользнувшая мимо, затерянная в глубинах сознания, но вот она, в углу, сжимает капор и скалится… И Бенджамин вжимается в подушки, весь в поту, и жалобно зовет смерть, но той все нет и нет.        — Вон! — раздается его крик, и вбежавшая служанка поправляет подушки, и снова Бенджамин один, и снова ленточки на капоре шевелятся еле заметно, и снова…        — Вон! — крикнул он в пустоту, хоть там и не было сейчас призрака. Служанка появилась через несколько минут. Вздохнув, коснулась подушки, делая вид, что поправляет.       Бенджамин покосился на нее и зарылся в одеяло. Он улетал куда-то в безумные дали, туда, где цвели колокольчики и не серело небо, туда, где он окажется совсем скоро, да, ведь стоит только закрыть глаза и отказаться открывать… Бенджамин улыбнулся слабо, укоризненно; махнул рукой, прогоняя служанку.       Он погружался в мед. Все глубже и глубже, вот уже засасывает его сладкая, мягкая трясина, вот уже не слышится гудение поместья, полного слуг; вот уже смыкается над головой не потолок, а водная гладь, и он в болоте, да, в лесном болоте, полном меда и смолы, и склоняются над ним безликие деревья, и Бенджамину хорошо впервые за сотни лет, словно очистился он, словно и не было его — убийцы, убийцы — словно и не было этих девушек, замотанных в белые тряпки, безвольно брошенных на улицах, подле бродяг; словно и не гонялся он за призраками собственного сумасшествия… Ярко, остро вспыхивали воспоминания о тех временах, когда Бенджамин не знал о Книге, о Комаре, о Деве. Сэр Джеймс, думал он… Сэр Джеймс.       Д-ж-е-й-м-с.       Имя звенело в голове, каждая буква нещадно стучала по вискам. Бенджамин открыл глаза и уставился в потолок. Он прощал себе все, он простил себе все, кроме последнего — незавершенности. К чему были страдания, если не принесли они рая? Только нытье в ногах и тяжесть в груди. И скоро, совсем скоро — ад, а колокольчики застынут в меди, будут звенеть и звенеть в одурманенной голове, призывать чертей.       Д-ж-е-й-м-с.       Бенджамин забарахтался, прижимая ладони к вискам. Боль пронзала его волнами — сначала лишь голову, а потом и все тело. Он огляделся боязливо и жалко, ища служанку, а потом вспомнил, что не может уже ее позвать, ведь нельзя говорить, надо слушать.       В какой-то безумный миг он осознал, что слышит зов.        — О! — вскрикнул Бенджамин, сползая с кровати. Его терзали, рвали на части невидимые черти. Зов угнездился в груди, у иссохшего сердца, и каждая волна боли приближала Бенджамина к окну. Он взобрался на подоконник и пополз дальше, выпал в сад, припал к земле… Уже умирая, почувствовал руки служанки: они яростно тормошили его, безмолвного старика.        — О!.. — повторял Бенджамин. — Она… зовет…       Служанка жалобно промычала что-то и, подхватив Бенджамина, потащила его обратно в дом.        — Но мне нужно… идти… туда, она зовет, нужно идти…       Служанка не обращала внимания. Бенджамин упал на кровать, зарылся в подушки, плача от боли. Служанка шикнула на него, и он замолчал.       

      ***

      Трупа не было на берегу, когда Роберт и городские вернулись к реке. Он пролежал здесь всю ночь, но испарился внезапно, бессмысленно: кому нужен труп неизвестного, искореженный собственным безумием, изъеденный рекой?        — Может, — шепнула мисс Харрис, — он встал и ушел. Может, он вовсе и не был мертв.       Роберт отмахнулся и бросил тяжелый взгляд на реку — вода, буйная вчера ночью, сегодня текла издевательски спокойно. И не было в ней ни бурой крови, ни ржавого тлена, ни осколков той стеклянной стены, которая разбилась вчера под ярким лучом лунного света. Роберт вспомнил лицо мальчишки Тома, когда тот все-таки открыл барьер.       Измученное, восторженное лицо умирающего пророка.       Роберт отмахнулся от этих мыслей. В последнее время в голове его было тесно от всевозможных воспоминаний, глупых затей, обрывков прошлой жизни. Он повернулся к мисс Харрис, к толпе, которая ждала теперь слов, утешений, действий. Труп унесло рекой, скажет он, да-да, труп лежал слишком близко к берегу, и в какое-то мгновение река вышла из берегов — ведь обрушилась в нее стеклянная стена, весившая тысячи фунтов — и забрала мертвого жителя серых краев. Унесла его на восток, смыла кровь, скормила рыбам. Вот что он скажет.       Но толпа смотрела на Роберта, а Роберт молчал. Вместо реки, барьера над нею и пустоты на том берегу он видел иное, красочное, далекое. Жестяные вывески городка в странных краях. Платья девушек — желтые, розовые, голубые платья: колышутся в лучах предзакатного солнца; жарко, донельзя жарко, и перед трактиром — глыба льда ростом с человека, и солнце медленно объедает ее, а люди бредут полуслепо, и у каждого пьяное, измятое лицо, и лишь один человек не пьян, лишь он вещает умирающей толпе о лучшем мире, о рае, в который можно попасть, обманув смерть. И в душном салуне, словно грохот открывающихся райских врат, раздается выстрел.       Роберт вздрогнул, когда мисс Харрис взяла его за рукав. Он задумался, замечтался, забыл о толпе, о порождениях собственной алчности. Они стояли перед ним, и он пересчитал их. Двадцать восемь человек. С десяток мужчин, остальные — женщины и дети. Еще старушка Харрис и старик Джонни.        — Нам здесь нечего делать, — начал Роберт. — Деревня пуста. Золота мы не найдем.       Мужчины, которые уже успели налакаться эля в заброшенном трактире, переглянулись.        — Мы не осмотрели все, — заявили они почти хором, десять мужчин в помятых пальто, с почти одинаковыми усами на усталых мягких лицах. — Дом на склоне большой, всегда можно найти чем поживиться. Может, они закопали золото в горах, спустили в подвал. Может, оно еще здесь.        — Нет, — забормотала старушка Харрис. — Оно превратилось в гнилые осенние листья, как подарок Пака волынщику. От дьявола не жди хороших вестей.       На нее посмотрели как на умалишенную, и старушка Харрис умолкла. Роберт обнял ее, маленькую и тихую, одной рукой, и оглядел толпу уже без сожаления:        — Нам здесь нечего делать. Надо идти обратно в город. Мальчишка Том обманул нас, его сестрица обманула нас. Сейчас они наверняка несутся в Йорк на наших повозках и лошадях. Прорубим стену. Здесь есть оружие. Будем стрелять в нее, колоть. Должна же она поддаться.       Мужчины переглянулись снова, но промолчали, кивнули с легким недоумением.       И началась работа.       Она ничего не дала. Мужчины выдохлись через час, и за дело взялись женщины. Они касались стеклянной стены дрожащими руками и с той же дрожью махали топором. Их перекошенные лица, коричневые и серые платья, стянутые в узлы волосы — все напоминало Роберту о женщинах совсем других, которые летели по безумно жаркому воздуху, крепко держась за подолы цветастых платьев. О женщинах, которые украшали волосы цветами и пели тихие странные песни о русалках и подземных королях. О женщине, которую он когда-то называл матерью и любил испуганно, бездумно, словно она могла раствориться в собственных сказках.        — Ну! — подбадривал он, взмахивая топором, но лезвие отскакивало от стены, и в какой-то миг раздался оглушительный треск. То сломался топор — лезвие слетело с рукоятки и лязгнуло о камень, лежавший у берега.       Роберт выронил рукоятку топора и огляделся. Старик Джон притащил два ружья из трактира. Кто-то раздобыл пули, кто-то встал на одно колено и чистил ружья, попутно умываясь снегом. Люди устали. Стена не сдавалась. Издевательски она смотрела на людей, подмигивая блеском предзакатного солнца.        — Взобраться?.. — выдохнул Роберт, задирая голову. Нельзя было понять, где заканчивается стена — и заканчивается ли, не переходит ли в само небо, в птиц. На том берегу виднелись деревья. Такие же, как и здесь. Толстые стволы, чернеющие на снегу. Там стоял Том, по колено в воде, и еще вчера Роберт видел его безумные глаза, слышал его безумные выкрики, а затем мальчишка испарился, и вместе с ним ушла жизнь.       Роберт протер глаза, вырвал у стоящей рядом женщины нож и воткнул его, как ему показалось, в самую толщу стены. Но нет, то был всего лишь воздух, оболочка барьера; Роберт двинулся вперед, навалился на нож, толкая его глубже и глубже в издевательски мягкое стекло, но вдруг лезвие встретило стену, настоящую стену, непоколебимую.       И Роберт впервые в жизни увидел, как разбивается сталь.       Он отпрянул, когда осколки ножа, отскочив от несуществующей преграды, полетели обратно — Роберту в лицо. Он едва успел прикрыть глаза и вскрикнуть. Осколки, слишком мелкие и потому слишком быстрые в лихорадочном полете, вонзились ему в переносицу, в губу, в шею… Роберт взмахнул руками, роняя ненужную уже рукоятку ножа и пытаясь сделать шаг назад, отойти от барьера, но не было уже ни ног, ни мыслей, ни тела, только плыл по воздуху тяжелый звон, превращаясь в долгое, вязкое гудение в самой глубине мозга.       Все разжалось. Роберт упал на спину, и глаза его мгновенно залила кровь. И все стало красным — кроны над головой, серая гладь неба, лицо старушки Харрис, что склонилась над ним…        — Господи помилуй! — кричали женщины, пытаясь поднять Роберта. — У него все лицо исполосовано!       Роберт видел только красный цвет, глубокий и темный, словно колодец, полный бычьей крови. Он смотрел в этот колодец, моргая, и на мгновение все становилось белым, а затем кровь лилась снова — из раны на лбу — и все возвращалось. Роберт закашлялся, протягивая руки к лицу, пытаясь вынуть лезвия, но его несли куда-то, и он никак не мог достать.        — Все, — бормотала старушка Харрис, — он нас не выпустит, это все дьявол, уж я-то знаю… Он будет держать нас здесь взаперти, как коров, и заставит молиться ему, и не будет у нас церквей… Тихо! Я слышу что-то! Кто-нибудь слышит?..       Роберт хрипел, почти не слыша ее, но звон! Звон раздавался уже и в висках, гулко гудел прямо под ребрами, заставлял дышать часто, прерывисто; звон заполнял тело, и Роберт взмахивал руками, хрипло просил нести его к скале, к горам, к бревенчатому дому на самом склоне… Но несли его совсем не туда, а почему-то в трактир, и Роберт уже кричал, кричал исступленно и зло, но не было голоса, только измученный хрип.        — Она зовет! — повторял он, хоть никто и не слышал. — Она зовет меня, нужно идти, я не пошел в тот раз, побоялся спуститься в пещеру, но теперь-то знаю, о, теперь я знаю все, и вспомнил все, и теперь мне можно, там будет наш приют, нам не покорить стену — о нет, нет — но скалу мы покорим, мы выроем в ней яму, вот такой глубины, вот такой ширины, и спустимся в ад… Нэнси! — звал он старушку Харрис. — Нэнси, милая Нэнси, ведь ты моя мать, верно? Поэтому я привел тебя сюда, поэтому ты идешь за мной?       И ему казалось, что Нэнси отвечает:        — Да.       

      ***

      Эдвард сидел у кровати Беатрис, не понимая уже, какой сегодня день недели, какое время года и который час. Почему-то он вспоминал часы, которые стояли в каюте капитана, привинченные к полу: и зачем нужно было тащить на торговое судно огромные часы с маятником? Маятник не работал уже давно, и вся эта конструкция попусту сырела в каюте, и лишь Эдвард украдкой любовался на нее, когда ему удавалось пробраться к капитану.       Он уже не помнил, сколько судов переменил, где взбирался на мачты, а где латал бочки в трюме, с кем плавал и сколько раз сваливался за борт. Все это осталось далеко-далеко: теперь соломенные его волосы вились от тумана, и не было уже в них ни жара далеких южных берегов, ни солоноватой крепости моря. Эдвард таял, врастал в сушу, как старое дерево. Пускал корни и с трудом отрывался от стульев и диванов, на которых он сидел теперь часами, ожидая Беатрис.       Она не просыпалась. Доктор приходил все реже и реже, повторял: ей нужен покой. Отлежится и встанет. Никаких заболеваний ему не удалось найти — а может, он толком и не искал. Может, он тоже, как Эдвард, смотрел только на красивое, спокойное сейчас лицо, на дрожь длинных ресниц и на изгиб бровей, не замечая за всем этим беспокойство и тоску. Может, он тоже, словно Эдвард, не понимал Беатрис.       Ей так хотелось посмотреть на казнь. Она даже слегла, когда Эдвард отказал ей. Она часто мерзла в безымянном городке, и лишь по ночам Эдвард мог отогреть ее. Но ведь и ему было холодно среди людей, которые смеялись по расписанию, которые не слышали о корабельных снастях и удивлялись тому, как ловко Эдвард вяжет узлы. Зря они остались в городке, думал он порой. Стоило уехать сразу после свадьбы. Не стоило ждать Дэниела Баркли — ведь оставил он Эдварда снова, даже не попрощавшись как следует. Тогда, быть может, и отец Беатрис был бы жив, и ее младшие братья не сбегали бы из гостиницы в зимний полдень…       Эдвард потер шею и погладил Беатрис по руке. Она лежала совсем без движения, бледная, словно восковая. Время от времени из-под ресниц ее выкатывалась одинокая крупная слеза и падала на подушку. Эдвард ловил такие мгновения, стирал слезу, поправлял подушки и одеяла, которыми обложили Беатрис.        — Ну-ну, — бормотал он в такие мгновения, — не плачь, милая, милая!.. Никого не осталось, почти ни одного призрака, только Том и старушка Элиза ютятся в соседней комнате, но если ты пожелаешь, я велю им уйти…       Беатрис не отвечала. Он привык к безмолвию. Шум улицы, топот ног в коридоре, перешептывание Дональда и Малкольма уже раздражали его, и Эдвард закрывал окна и двери, прижимал ладони к ушам. Но шум не угасал, не слабел, а лишь громче гудел где-то под висками, в том самом месте, где бьется пульс.       В шуме этом было все — и урчание морских чудовищ, и рокот волн, и крики капитана, и свист ветра в натянутых парусах, и звуки неизвестных инструментов на дикарской свадьбе где-то у далеких, далеких берегов… Звук переплетался с запахом, и вот Эдвард стоял в трюме, где хранили апельсины, и давил крепким ногтем на морщинистую кожуру, и она брызгала ядом в глаза. Эдвард поднимался на палубу, высокий в своих видениях, выше корабельных сосен; мачты колыхались над его головой, словно кроны деревьев в запретном лесу. Там, высоко-высоко, реял уже пиратский флаг, и Эдвард вдруг понимал, что это не флаг вовсе, а темное, удушающе плотное облако пароходного дыма.       Вспыхивали другие звуки, другие изображения — вот Эдвард машет руками, подзывая какой-то силуэт, в жирной духоте йоркского трактира; вот они с этим силуэтом несутся неизвестно куда и неизвестно зачем, но вместе, вместе; вот они рисуют по ночам на страницах непрочитанных книг — рисуют падения, крылья, волосы и смолу; и вот, наконец, они расстаются у дверей лечебницы, и силуэт растворяется в запретном лесу, а Эдвард ждет и ждет, но не появляется никто, не возвращается утерянный друг, а тот, кто носит теперь его лицо — всего лишь призрак.       Эдвард тяжело дышал, вцепившись в собственные волосы, свернувшись в клубок на полу, у кровати Беатрис. Нет, то не уличный шум, не крики привокзальных торговцев и не свист прибывающих поездов; то не пререкания братцев и не полушепот безумной Элизы. Нет, шум у Эдварда в голове, у самого мозга, и скоро не останется ничего, кроме этого шума — он заменит и пульс, и еле слышный звон в ушах, и дыхание. Что же будет тогда?       Одурманенный, обреченный, Эдвард не сразу заметил, что Беатрис зашевелилась.        — Эд?..       Он отмахнулся, словно от мухи, и продолжил сжимать виски, будто силясь выдавить оттуда ненавистные, неизвестные, сладостные звуки.        — Эд?       Может, стоило поддаться — уйти на дно моря, уснуть, видеть только гладь над собой и под собой, лечь на затерянные сокровища…        — Эд, чего ты расселся тут, она же очнулась!       Растаяло все, брызнуло искрами. Эдвард открыл глаза. Над ним, недоуменно хмурясь, стоял Дональд и указывал на кровать. Беатрис, приподнявшись на локте, тоже рассматривала Эдварда, и взгляд у нее был спокойный и теплый, будто она вернулась не с того света, а с ярмарки.        — Эдвард, — тихо позвала она. Он бросился к ней так неуклюже, что запутался в собственных ногах и упал на кровать, в объятия к Беатрис. Она слабо рассмеялась и взяла его за плечи, мягко усадила подле себя. С трудом приподнявшись, обняла его за шею, все еще смеясь — словно и не умирала она никогда, словно не ее безмолвное тело Эдвард охранял целую неделю.        — Тише, — прошептала она, почувствовав, как Эдварда трясет. Он кивнул, прижимаясь лбом к ее плечу и пытаясь унять дрожь рук, губ, всего своего бессильного, измученного сушей тела. Он не смог бы ничего сказать сейчас, и Беатрис поняла это, как понимала его всегда — угадывала его мысли по взмаху руки, по изгибу бровей. Она тихо попросила Дональда уйти, и он подчинился, закрыл за собой дверь.       Они остались одни.       Эдвард еще несколько минут не мог говорить. Беатрис покорно ждала.        — Что тебе снилось? — спросил он, наконец.        — Ничего. Я помню, как мы стояли у поезда и разговаривали с твоим другом Дэниелом и с его невестой, а затем… затем я оказалась здесь, с тобой. Я не видела ничего, кроме тьмы.        — Они уехали, — пробормотал Эдвард. — Он в Лондон, она за ним. А Молли сбежала с Предводителем. Еще с неделю назад.        — Отчего же ты не поехал за Дэниелом?        — Я не мог оставить тебя.       Беатрис посмотрела на него со слабой улыбкой. Эдвард поцеловал ее — легко, боязливо. Она улыбнулась шире:        — Так ты теперь никогда не оставишь меня?        — С чего бы это? — засмеялся Эдвард, отмахиваясь от шума под висками. — Мне некуда идти, не к кому идти, кроме тебя. Мы поедем дальше — зачем нам сидеть в Йорке? — и совсем скоро окажемся в Бате, а оттуда, быть может, отправимся в Бристоль… Если попадем в город у моря, я найду работу на верфи; а если нет — то будем жить у реки, да, к чему нам моря? Только шум прибоя, а он отвлекает, от него болит в висках… Мы будем ехать и ехать, пока не перестанем слышать этот шум.       Она не совсем понимала, о каком шуме идет речь — Эдвард видел недоумение в ее усталых еще глазах — но продолжала обнимать его, целовать, надеяться.       Но стоило Эдварду отвернуться от нее всего на секунду — и под висками зашелестели волны, заскрипела палуба под тридцатью парами ног, и послышались далекие-далекие возгласы, летящие над бездной моря. «Мы здесь! — кричали над морем. — Иди! Иди же к нам! Суша убивает тебя, вымывает силы, крошит твои бедные кости. И скоро ты сам станешь одним из тех черепов, которые стояли в кабинете у доктора Хиггинса. Рядом с тобой поставят склянки спирта и паральдегида. Ты согласен остаться там, в той лечебнице, из которой вы с Дэнни так и не ушли, верно? Вы все еще там, в одной палате, на соседних койках, и он держит у твоего горла теплый от крови нож. Ведь все это выдумка, верно? Все это прелестная, прелестная сказка, словно те истории, которые находил ты в потрепанных книгах капитана Ллойда. И нет у тебя жены, и братьев у нее нет, и мир твой пуст, и в нем живут только воспоминания о море. Так иди же!»       Эдвард сжал губы так сильно, что их пронзила боль, и крепче обнял Беатрис. Дрожь вернулась, и он, прижимая к себе жену, бессильный остановить поток холодных слез, смотрел в потолок и слушал, слушал, слушал этот ласковый шепот южных волн.       Интересно, думал он праздно, осколком еще живого сознания — понимает ли Беатрис, что он слышит зов скалы?