ты знаешь...

Они вместе уже почти год. Ну, не в том смысле, что они «вместе», а в том, что вместе путешествуют год. Да, так вернее. В этот раз они устроились на ночлег на небольшой лесной полянке. Геральдина развела огонь, а он нашёл ручей. Ну, опять же, как это — нашёл? Геральдина сказала, в каком направлении и сколько примерно идти. Вот он и… пришёл. Он взглянул в воду, на своё отражение. Да вздохнул. Тяжко так. Потому что он кое-что не понимал. Геральдина либо специально игнорировала, либо искренне не видела, как Лютик к ней относился. А он, вообще-то, в неё… влюбился. Не сказать, что с первого взгляда, но… Первый взгляд его на Геральдину точно был восхищённым. Это ж надо!.. Такая прекрасная женщина! Мускулы, которым мужики некоторые бы даже позавидовали, волосы, что напоминали ему лунную паутину, глаза, что пылали такими страстями… Хорошо-хорошо, пылали они страстями — это, конечно, да, но не в тот момент. Но Лютик же, вот в чём дело, просто понял это в самый первый миг. Так что нигде не ошибся он. Итак, первый взгляд Лютика на известную ведьмачку Геральдину был очень даже впечатлённым. Заворожённым даже. А понял он, что влюбился (или уже любит?..) в неё, намного позже. Она всегда была такой немногословной, но если уж случалось, что говорила не дела какого ради, то это часто было забавно. Её сухой юмор нравился ему. А уж если она чернила… Почему-то ему, не видавшего столь близко смертей всяких чудищ, её злые шутки нравились. Может, виной тому редкость их. А может, любовь. Он набрал воды, опомнившись, вынырнув из своих мыслей. Как бы его не потеряли!.. Каким-то образом Геральдина за время его отсутствия умудрилась поймать кролика и уже ошкуривала его. Так что вовремя он с этой водой!.. На его задержку она лишь взглянула на него и… и всё, собственно. Он вздохнул. Кажется, его любовь останется безответной. Есть ли ещё что хуже? С другой стороны, размышлял он, наблюдая за ведьмачкой, хуже только то, если высмеют в ответ на признание или ещё что-то такое. Но Геральдина бы так не сделала. Верно? Она просто… Она бы вздохнула и разъяснила ему, почему его любовь к ней — вещь не особо нужная. Это было бы в её характере. А может, она своим чутьём ведьмачьи чуяла? И знала? И не хотела первой начинать этот разговор? За подобными размышлениями Лютик провёл их ужин и время после. Он думал о Геральдине даже тогда, когда она уже, казалось, легла спать. Она лежала спиной к костру — и к нему — и лицом к лесу. Почему-то ему думалось, что это для безопасности. Мол, наблюдать за потенциальным источником угрозы. И почему-то от этой мысли на сердце стало теплее, да ударило оно несколько раз тоже вполне себе сладко. Он же продолжал сидеть у костра, теперь лишь тлевшего, и тихо-тихо бренчал на своей малышке лютне. Бренчал он что-то вялое, несвязное. И каким-то образом его мысли, в которых он провёл добрую часть дня, вырвались. К счастью, не в виде песни. — Эх, — начал он горько да тихо, видя, как ведьмачка медленно дышит. Явно спит. Ну, он надеялся. — И почему ты так жестока? Ты, Гера — уж позволь так называть себя, пока ты спишь и не ведаешь, что рядом с тобой страдает один конкретный бард. Так вот, ты или природа, или судьба… Я уже чего только не переделал, пытаясь показать тебе, как я отношусь к тебе… — он тихо вздохнул и столь же тихо ударил по струнам. — Я люблю тебя. Но либо ведьмаки действительно такие непробиваемые на эмоции, либо… чёрт, о другом даже думать больно. Но знаешь что? Ты-то — я знаю, Гера, я видел! — ты вполне можешь испытывать самые разные эмоции! И из этого напрашивается вполне ясный, но печальный вывод: ты знаешь, но не хочешь признавать… Или ты, всё же, ненаблюдательная? Привыкла, что ведьмаков терпеть не могут, и сейчас просто не видишь того, что под носом? Ты не думай, Геральдина… У тебя, кстати, такое потрясающее имя. Но ты знаешь ведь, ибо я не раз говорил об этом тебе… Ты не думай, что я такой слюнтяй, — он прекратил играть и просто задрал голову к звёздному небу, продолжая тихо бормотать. Ночь была красивой, но ведьмачка напротив него — прекрасней любых звёзд. — Просто при взгляде на тебя у меня так сердце сжимается и тут же колотиться начинает… а голова отключается, что спроси ты меня о какой-нибудь моей песне, я не отвечу. Чёрт, — он глубоко и судорожно вздохнул и, отложив лютню, поднялся. — Люблю тебя просто… И так тоскливо это даже для его собственных ушей прозвучало, что он поморщился. Не время уж для такого… Спать пора. Он как можно тише и осторожнее лёг под бок к Геральдине. Они давно условились, что так будет теплее и удобнее — примерно после того, как она проснулась посреди ночи и увидела его дрожащим от холода. И он был за это благодарен. Всё же, с ней теплее. Во всех смыслах. — Хорошо, что ты спишь, и не слышала всего этого. Спокойной ночи, — проговорил он одними губами и закрыл глаза. А Геральдина в это время лежала и пялилась широко открытыми глазами в лес. Ну, чёрт возьми! Попала ты, Геральдина из Ривии, как кура в ощип! Потому что конечно она, блядь, все эмоции Лютика чуяла. Все. Просто молчала. Потому что так… правильнее. Так… безопаснее. Для него, для Лютика же. Он и так, идя с ней по её Пути, подвергается разным лишениям, разной опасности. Как же может она связать его так? Он же будет чувствовать себя обязанным. Геральдина не то чтобы из личного опыта говорила, нет. Она много такого видела среди людей. Обычных таких людей. К которым, вообще-то, и сам Лютик относился. И просто не хотела его обременять. Но что-то в этот вечер явно пошло не так. И давно. Может, весь день с самого утра пошёл не так, как обычно. Она весь день чувствовала, что Лютик где-то там, в своих мыслях. Но точно не с ней. А вечером, когда он пришёл с полным воды котелком, он словно окончательно ушёл в другой мир. И вот оно, оказывается, как всё было… Любил он её. Он, этот Юлиан Альфред Панкрац, этот виконт де Леттенхоф, любил, блядь, её. Она задержала дыхание, когда он лёг рядом, хотя знала, что он думал, будто спит она. Плюсы того, что в обычном состоянии твои пульс и дыхание медленнее привычного, — вот же они. И когда он прошелестел это своё «Спокойно ночи», она, вроде как, не выдержала. Геральдина просто обернулась и прижалась грудью к его спине, чувствуя, как его дыхание замирает. А когда она лёгким движением положила на него руку да колено закинула, то Лютик и вовсе замер. — Юлиан, — хрипло, едва ль не с надрывом, прошептала, — ты ж должен понимать, что со мной опасно. Ты же должен понимать, что мы вместе — это… странно. Ты — весь такой милый, звонкий, весь такой нежный бард. И я. Чаще в кишках нечисти, чем нет. В грязи. С грубыми словами в спину, с ненавистью. Я не хочу, чтобы тебе было больно, чтобы всё это касалось и тебя. Понимаешь? — она прижалась губами к его шее в скупом подобии поцелуя. От него Лютик задрожал и гулко сглотнул. — Ты мне тоже очень дорог, Лютик. Но это всё… — она прижалась лбом к тому месту, которое только что сухо поцеловала. Она не решилась произнести те же слова, что и он, но явно имела в виду то же самое. Это, наверно, было самым длинным, что она говорила за последние несколько дней: Лютик был всё больше задумчив, а она в принципе, если её не трогать, была не прочь помолчать. — Могу… Могу я обернуться? Геральдина вздохнула на его дрожащий голос, на то, как от него запахло надеждой. Это… нервировало, что ли? — Можешь, Юлиан. Она убрала с него ногу, и бард резко повернулся на другой бок под её рукой. Стоило его взгляду — такому синему, такому красивому — упасть на её лицо, как весь он задрожал. — Можно я тебя коснусь? — она озадаченно нахмурилась и кивнула, и Лютик положил руку ей на щеку. — Ты — идиотка. Да и я не лучше, на самом деле… Мы давно могли поговорить как взрослые люди. И… И всё. Всё решилось бы. Я люблю тебя, знаешь ли. Почти столько же, сколько знаю тебя! И это всё… — он зажмурился, скрыв от неё эту давно полюбившуюся ей синеву, и вновь открыл глаза. Взгляд его был интенсивным. Словно он хотел залезть ей в голову, прочесть каждую мысль, что вертелась в ней в тот момент. — Мы могли бы. Наверно, — она дёрнула плечом в жесте «ну наверно». Если уж всё было… взаимно, если можно так назвать, то… почему бы и нет? Она дико улыбнулась и, глядя прямо ему в глаза, шепнула: — Могу я тебя поцеловать? И Лютик, её драгоценный бард, сглотнул, снова зажмурился и вместо словесного согласия просто рванул вперёд, впечатываясь своими губами в её. И было это столь быстро, столь сильно, что он даже уронил её на спину и частично плюхнулся сверху. Геральдина тут же запустила пальцы в его мягкие кудри, сразу же приоткрыла губы, чтобы Лютик, воспользовавшись моментом, скользнул языком в её рот. Вот так, без какого-либо изучения губами, случился их первый (и, как оба в тайне надеялись, не последний) поцелуй. Никакой мягкости. Только давно подавляемое желание с обеих сторон, только жажда, которую каждый мог утолить друг в друге. Стоило языку Лютика скользнуть в её рот, как он блаженно застонал, обнимая свою ведьмачку за плечи, притискивая ближе к себе. Святая Мелитэле, как же долго он воображал себе этот момент!.. Но реальность была куда лучше, слаще, прекраснее. Её рот был таким горячим, таким словно бы уже знакомым, что он, прижимаясь к ней грудью, целовал её с каждой секундой всё яростнее. Он стал покусывать её губы, тут же зализывая эти маленькие укусы. Он всосал её нижнюю губу, потянул и вновь ворвался языком в её рот, тут же проводя им по краю зубов, сплетаясь с её языком. Блядь, ему даже не нужно было дышать. Потому что существовали только поцелуи с его любимой Геральдиной. Был только это поцелуй. И ничего больше. А когда она издала этот свой тихий, низкий и короткий стон, он оторвался от неё, чтобы взглянуть ей в лицо. Оба тяжело дышали — Лютик, конечно, чаще; оба были растрёпанными. Рука его всё ещё сжимала эти гладкие его упрашиваниями волосы. Он наслаждался ощущением их меж пальцев. Кончик носа и скулы у Геры покраснели, а губы так вообще алели подобно розам. Он, глядя на них, снова издал нуждающийся стон. И только тогда взглянул в её глаза. О, сколько в них сейчас было страсти!.. Она пошевелила своими пальцами, которые он внезапно осознал в своих волосах. — Давно мечтала это сделать, — и с этими словами она, облизнувшись, заправила прядь ему за ухо. Это было столь нежно, столь ласково и вновь будто знакомо, что он вновь упал на неё, завёл руки ей за спину. Он прошёлся юркими пальцами вдоль её позвоночника и положил ладонь на поясницу. — Гера… — прохрипел он и сглотнул. В который раз уже за этот, словно прямиком из снов, вечер?! — Это твоё согласие? Это ты говоришь «да» моим и своим чувствам? Потому что я ни разу не солгал. Я готов — и я, чёрт подери, хочу! — следовать за тобой, с тобой на твоём Пути, я хочу помочь тебе найти всё, что тебе нужно. Я хочу восхвалять каждый свершённый тобой подвиг. Я хочу быть рядом с тобой… Только если ты хочешь того же. Итак, Геральдина, моя прекрасная лунная дева, каков твой ответ? Он закусил опухшую от таких сладких и яростных поцелуев губу. Он смотрел ей в глаза, большую часть цвета которых сожрала чернота зрачков. Он упивался её видом. Она была так прекрасна. — Ну что с тобой делать, Юлиан? Похоже, мне никуда не деться от тебя теперь. Да? — Бля, мне так нравится, как ты произносишь моё имя! — он со стоном уткнулся носом ей в шею и глубоко вдохнул. Пахло костром, потом, травами и чем-то таким, что прочно ассоциировалось у него с Геральдиной и только с ней. — Не буду обещать, что стану говорить его чаще от этого знания, — хмыкнула она. Он на это лишь высунул язык и широко лизнул шею, прошёлся по подбородку и прикусил нежно линию челюсти. — И не нужно. — Он приподнялся и, глядя ей в глаза, зашептал прямо в губы: — Только целуй меня почаще. Ладно? — Ладно… — как эхом проговорила она и надавила ему на затылок, отчего их губы вновь слились в поцелуе. Теперь он был мягче. Теперь-то они нежничали, знакомились. И было это не поздно. И было это просто в самый раз. Лютик судорожно — и дико счастливо! — выдохнул в поцелуй, вновь обнимая Геру, чувствуя её тепло против своего тела, её губы под своими, а её пальцы — прочно запутанными в его густых волосах. И, честно говоря, когда начинался этот день, он даже мечтать не смел, что он мог закончиться хотя бы приблизительно так. Он был совершенно счастлив. И Геральдина, как он чувствовал, хоть и не был ведьмаком и не обладал такими тонкими способностями, — тоже. Он был в этом уверен.