Смеркается

Февраль укрывает колючей темной шалью. Белые хлопья снега на плечах и выцвевший небосвод. Впервые вижу тебя — хотел покурить на общем балконе. Время глубоко за одиннадцать. Сигарета в зубах и твой хрупкий силуэт рядом. Мерцающая даль и снежная пустота. Хрустальные слезы на алых щеках и замёрзшая кровь на руках. Происходящее выходит за рамки привычного. Мутно. Пытаюсь с тобой заговорить, получая лишь молчание, плавно переходящее в истеричную просьбу отъебаться. Ты резко садишься, скользишь спиной по грязной стене и закрываешь лицо руками. Последняя затяжка — отправляю сигарету в бесконечный полет длинной двадцати этажей. Не помню, как затащил тебя в квартиру. Стаскиваю с тебя куртку; отчаянно не хотел снимать. В воздухе застывает металлический запах. Тошнотворно. Все так же молчаливо стоишь. Опускаю взгляд на твои руки: тощие и иссеченные глубокими порезами. Видел только на картинках. Веду тебя на кухню, попутно включая везде свет. Слишком большой угол отклонения реальности. Белая пелена растворяется в призме оконных стекол. Пытаюсь найти хотя бы пластырь. Все так же сидишь, кусая обветренные губы — не в силах найти места ни на моей кухне, ни в собственной жизни. Сажусь рядом. Недоверчиво смотришь исподлобья. Беру твою руку — молчишь — аккуратно стираю застывшую корку крови и провожу по алым, только-только затягивающимся ранкам. Ты морщишься, пытаешься вырваться. Сжимаю крепче. Материшься и хрипишь, когда я касаюсь чуть проглядывающей жировой ткани. Нахуй резал? Заклеиваю рану: не разойдется, и ты с опаской протягиваешь вторую руку. В воздухе застывает шлейф февральской пустоты и лунных слез. Пока ты умоляешь не вызывать ментов, я смотрю на твою худую спину. Нахуй мне эти проблемы. Цепляюсь взглядом за острые лопатки и выступающие позвонки. Руки, обглоданные дикими псинами. Забавно. Твой голос мягкий, отчасти детский, с едва заметной хрипотой. Пытаюсь тебя разговорить — неохотно отвечаешь. Слова надрываются. Блять. Тяжёлый плач и туманная пелена на глазах. Мир застывает. Ты рассказываешь мне обо всем: неприкрыто и обнажая нутро. О матери, грузной и вечно-бухой женщине за сорок, о сверстниках-животных, о попытках суицида, о таблетках и проблемах с психикой, о глубоком отчаянии и безнадежности. Раздеваешь душу перед незнакомцем. Я могу тебя в этом понять. Приобнимаю за плечи, молча прижимая к груди. Ты не сопротивляешься. Знаю, что не будешь слушать поеботу о радости бытия. Перебираю пряди твоих волос — русых и отросших. Не надеялся, что позволишь. Мягкие. Просишь сигарету и тенью следуешь на балкон. Угловатые, неловкие движения. Подростковые. Чиркаю зажигалкой, отдаю тебе, прикрываю глаза и глубоко затягиваюсь. Мерцающие каскады белых огней вдалеке. Держишь сигарету дрожащей рукой. Приглушенные блики очерчивают твое многострадальное лицо. Заплаканное и опухшее. Блять. Замечаю, что ты без куртки. Стягиваю и отдаю свою. Ты в ней выглядишь нелепо — слишком велика. Тихо говоришь, что живёшь не здесь. Пришел, чтобы спрыгнуть, но зассал. Театр абсурда. Не хочешь уходить — боишься возвращаться домой. Кончик сигареты слабо блестит. Никотин сгущает мысли в однородную кашицу. Мертвый край. Медлю, отвечаю тебе не сразу. Ты отказываешься, отнекиваешься, молча стоишь с полминуты, и, наконец, соглашаешься остаться. Холод сжимает лёгкие. У тебя очевидные проблемы с головой. Открываю обледенелую дверь и пропускаю тебя вперёд. Привычный интерьер. Включаю чайник. Ты неуверенно присаживаешься к столу. Ищу хоть что-нибудь съедобное. Высыпаю печенье из пакета на тарелку. Ебанутое блюдо. Ты заметно нервничаешь. Отводишь от меня взгляд и ковыряешь частично заклеенную руку. Спрашиваю твое имя — отвечаешь с запинкой. Тяжёлая шаль откровенно начинает душить. Закусываю, продолжая рассматривать твое лицо. Закрываешь глаза, тяжело выдыхаешь; губы дрожат, брови нахмурены — выступают первые слезы. Психика рвется. Плач перерастает в крик, волнение в истерику. Раздираешь ещё незажившие раны, впиваясь в них ногтями. Щелчок чайника. Следы крови на столе. Глажу по спине, пока ты надрывно всхлипываешь. Вынужденные собеседники. Поддаюсь секундному порыву: аккуратно целую в макушку. Ты сдавленно выдыхаешь.

♡

Ты все никак не успокоишься. Скулишь, уткнувшись в стену. Ветер за стеклом воет в такт. Мягко провожу по твоему плечу — не реагируешь. Чайник всё ещё горячий. Беру твою руку за запястье, вытягиваю над столом. Непонимающе смотришь. Пар взмывает ввысь, как только кипяток касается кожи. Болезненный вскрик. Только крепче сжимаю, продолжая шпарить твою изрезанную плоть. Сюрреализм. Всё-таки вырываешься — оказываешься на полу. Хрипишь, прижимаясь к дверце холодильника. Ахуевший взгляд и юное лицо, дробленное агонией. Аффект уничтожает рассудок. Сжимаю твою руку у локтя и резко дёргаю вниз. Срываю лоскутки болезненной кожи вместе с рязмякшим пластырем. Кровь течет сразу же. Запах вареного мяса. Эдакий супчик на скорую руку. Вопишь, прижимая конечность к груди. Пытаешься подняться, опираясь на другую. Ахуевший от боли ребенок. Бью с ноги в живот — глухой звук. Адреналиновые объятия. Ебашу пару раз в лицо, кажется, ломаю нос. Утробный голос рассеивается в глотке. Смотришь на меня из под прикрытых век. Хотел бы назвать этот взгляд влюбленным. Достаю сигарету из мятой пачки, прикуриваю и затягиваюсь. Снова. Беру тебя за ворот футболки, подтаскиваю ближе к плите. Уже не противишься. Наступаю на шею, прижимая к полу. Давлю сильнее, пока ты не начинаешь сипло кашлять. Хватаешься руками, царапаешься, пытаясь убрать непосильную ношу. Иронично. Достаю кухонный нож и включаю плиту. Прислоняю сталь прямо к керамике. Похуй. Раскаляется быстро, с теплым запахом. Наклоняюсь и хватаю тебя за волосы, приставляя нож в паре сантиметров от лица. Тяну момент — жаль твою мордашку. Тушу бычок прямо об пол. За окном уже пурга. Экстаз разрывает сознание. Хаотично перерезает мыслительный процесс. Резко прислоняю лезвие к твоим губам, чуть пухловатым сверху — лёгкое, едва уловимое шипение. Кричишь. Резко, протяжно, с новой силой. Пользуясь моментом, проталкиваю нож в глотку. Не режу, только прислоняю к слизистой. Кашель, хрипы, прерывистые вопли и рвотный рефлекс. Проталкиваю ещё глубже. Сильно дёргаешься, горло сжимается. Мутная желчь стекает изо рта тонкой струйкой. Смешивается с кровью, пачкает шею. Совсем ничего не ел? Паленая плоть и убитое личико. Вынимаю лезвие. Кашель дерет тебе горло, вырываясь темными каплями на пол. Нить бордовой слюны тянется с обожженных губ. Верх твоей футболки будто распускается алыми цветами. Зимними. Февральскими. Твоя агония очаровывает. Экзальтация. Беру тебя на руки, несу в комнату. На кровати ведь удобнее, да? Пустой взгляд, залитое кровью лицо и тихий булькающий звук неровного дыхания. Не сопротивляешься от слова совсем. Мое чудо в прострации. Ложу тебя на кровать, стягиваю футболку. Твой взгляд обретает осмысленность — отражает весь происходящий пиздец. Эйфория. Сдираю с тебя штаны, улавливая только сиплое "блять" и "не надо". Уже не твой голос. Худощавое тело: выпирающие кости таза, чуть заметная талия, впалый живот и чуть выпирающие ребра. На ногах, оказывается, тоже есть шрамы. Совсем свежие. Затравленно смотришь — очевидная мольба. Мне похуй, я не любитель визуального ряда. Раздвигаю твои ноги, снимаю уже подзаебавшие трусы, лишняя тряпка — у тебя не стоит. Мне нравится. Плюю на хер и вхожу. У тебя нет сил сопротивляться. Иронично, но у меня тоже. Какой же ты, блять, узкий. Морозные звёзды убивают жалость. Из человека в животное и обратно. Бесконечный цикл. Ты скулишь, когда я рвано толкаюсь. Выгибаешься, пытаешься слезть. Орешь, когда переворачиваю тебя на живот, нечаянно задев руку. Болезненно стонешь, когда продолжаю долбить раком, наваливаясь всем весом. Хрипишь в такт моим толчкам. Кончаю внутрь. Похуй. Выхожу; хнычешь и падаешь на грязную простынь. Подтягиваешь колени к груди. Разбитый. Свет от люстры вырисовывает нимб над моей головой. Кажется, я забрал твою невинность. Чуть греет душу. Ухожу смочить тряпку. Стираю засохшую кровь с хрупкого тела. Не решаюсь трогать руку. Улыбаюсь уголками губ. Капля милосердия в омуте говна. Все те же хрустальные слезы и тяжёлое дыхание, пронзающее пустоту. Одеваю тебя в собственную рубаху. Длинная. Почти до колен. Похуй. Накидываю куртку, беру тебя на руки и иду на балкон. Мороз колет по щекам, забирается в лёгкие, сжимает сердце длинными мертвыми руками. Сажусь на табуретку, пытаясь устроить тебя на коленях и частично укрыть в собственной одежде. Все так же темно, все так же снежно. Прижимаю тебя к груди. Теплый — живой. Чиркаю зажигалкой и затягиваюсь. Бесконечная даль и вой сторожевых псов. Ты все так же болезненно хрипишь. Прижимаешься в попытке согреться. Минус двадцать два. Выдыхаю дым в ледянящую пустоту. Ахуенно.