Ветер гасит искры

Но только мертвому уму Устроил я прощальный пир, Тогда я понял, почему Для хрупких эльфов этот мир Всего ужасней. (Канцлер Ги - Requiem ad illusia)

Флинт помнил Джона мальчишкой — смелым и дерзким, выскочившим на его пути непонятно откуда. Все изменившим. В нем было столько воли к жизни, и он так сверкал белозубой улыбкой, и больше, чем кто-либо другой, выглядел живым. Очаровательно-чистый, он выглядел по-другому, действовал по-другому, пах по-другому. Несмотря ни на что, в Джоне почти не было присущей юношам наивности: азартный и ненасытный, он играл с жизнью, прекрасно зная, что может однажды проиграть. И самую малость Флинт ненавидел то, что этот чертенок пошел за ним. Захлебнулся пеной, утонул в соленом море отчаяния, и лежал выброшенной рыбой на обмелевшем каменистом берегу, и в глазах, как в зеркале, не читалось ничего, кроме всеобъемлющей тоски. Теперь, когда грива темных волос кудрями раскидана была по плечам, а на бедре болталась эта неестественная деревяшка, Джон выглядел таким же затасканным и помятым, как любой из его команды. Еще одна история о том, как жизнь выворачивает людей наизнанку, выпотрашивает и сшивает грубыми нитями: ковыляй дальше, если не развалишься окончательно. Потерянная искорка, погасший лучик молодости. Уставший от потерь и скорби, замученный страхом, залитый кровью, загрубевший на морском ветру, — загубленный. Преданный, как собака, прошедший через все, во что Флинт его невольно кинул, только чтобы в конце, перед треклятым костром, губы были сомкнуты, ресницы опущены, но воздух все равно пронзали звенящие, повторяющиеся слова: «я рядом». 18.04.2020