Шиповник

Маринетт обессилено разжимает пальцы и три лепестка, измазанных слишком яркой в холодном свете люминесцентной лампочки кровью, плавными узорчатыми волнами оседают на белую плитку, присоединяясь к вороху остальных, не столь свежих уже, с присохшими бордовыми разводами, что отливают почти черным, резкими каплями выделяясь на фоне керамической раковины, почти под завязку набитой проклятыми цветами, – и Маринетт сдерживает разрывающий слизистую до кровавого основания кашель, впиваясь обломанными ногтями в горло, и смотрит до пелены перед глазами в яркий свет под потолком, раскаленными иглами впивающийся в горящие глазницы, ожидая пока очередной приступ пройдет, оставив после себя привычный привкус металла и горькой пыльцы во рту. Шиповник в рубиновых брызгах выглядит даже красиво, и Маринетт не отрывает глаз от хрупких лепестков, запускает дрожащие пальцы в нежное месиво, – боль и наслаждение, так ведь? – и смеется тихо сквозь кашель, – не дай бог родители за стеной услышат, – и с трудом сглатывая вязкую слюну, думает что это не справедливо, – признаваться наконец в своих чувствах первой любви, лишь для того, чтоб по чрезмерному сочувствию Адриана к своей подруге, – это ведь пройдет, Маринетт, – стать как можно более частым гостем в доме Агрестов, – твой отец прорастает в моих легких и липнет к гортани, как тебе такое? и это точно не пройдет, – а груда отчаянных цветов с каждым днем становится все больше, и к ней уже все чаще добавляются застревающие в горле шипы, которые приходится самостоятельно доставать окровавленными пальцами, сдерживая очередные позывы и марая плитку алыми сгустками, – Маринетт говорит все реже и тише. В этот раз она едва успела смыть окровавленный ворох в унитаз и прополоскать горло ледяной водой, прежде чем испуганный её молчанием отец выломал дверь ванной и соскребая с пола судорожно горячую дочь, заботливая Мисс Чен опрокинула в кофейную накипь пять горьких слезинок и протянула кружку с теплым ромашковым чаем, – теперь несколько термосов у неё всегда с собой и уютную крохотную сумочку пришлось заменить, – а Маринетт сглатывая через раз, бормочет слова оправдания и придумывая глупые объяснения, скрывается у себя в комнате, – сегодня она почти не успела. Маринетт думает, что это совсем глупо, – приходить каждый раз снова, почти навязываться в гости, ради одного взгляда в коридоре, – а если очень сильно повезет, Месье Агрест даже поздоровается с ней, кивнув небрежно в сторону поджавшей испуганно пальцы школьнице, и пройдет мимо оставив после себя призрак тяжелого одеколона, – а Маринетт десять минут будет выворачиваться наизнанку от пронзающего легкие кашля и усиленно затыкать себе рот кулаком, сплевывая в белоснежную раковину темные сгустки, – кажется её горло скоро разорвет насквозь, очень мило, и некому будет замирать смущенным призраком на пороге его кабинета, – теперь Маринетт слишком хорошо чувствует разницу между нежной слепой влюбленностью и безответной отчаянной любовью, – плакаты на стене и заплетающийся язык это хорошо, а вот кроваво-белая кашица из горла и карандаш выскальзывающий из пальцев из-за дрожи – напротив. На языке ворочается ком отдающего цветочной горечью ванильного мороженного, а Маринетт уже почти все время шепчет, – и замирает от вопроса Адриана, ответ на который болью растет в горле, – все в порядке? – жгучий шип прокалывает ей язык и Маринетт задыхаясь от заполнивших рот лепестков, содрогается в тягучих спазмах, сквозь слезы на глазах пытается открыть дверь уборной, и понимает что умрет, вот прямо сейчас, – рука натыкается на шероховатую ткань пиджака, по голове ударяет мужским одеколоном, и Маринетт жалко сжавшись, отступает назад, и низко опустив голову, зажимает измазанный кровью рот, стараясь не выпустить из побелевших пальцев ни одного лепестка, но на периферии полуобморочного взгляда цепляется за единственный, удачливо не заляпанный кровью, белоснежный росчерк упавший на ковер прямо перед её ногами. Больше в особняке она не появляется. Цветы ханахаки всегда узнаваемы теми, кому принадлежат. И от того Маринетт долго плачет склонившись над выпавшим из пустого конверта соцветием фиалки. Но теперь на взаимность рассчитывать не приходится еще больше. Маринетт восемнадцать и у неё во рту лепестки и куча шипов в горле, а в дешевом любовном романе второй год насмешливо засыхает одинокий сиреневый цветок.