Австрийская живопись

Стены Кремля были освещены ярким весенним солнцем, нежно шепчущим на ушко о приближении весны. Зеленые листики деревьев плавно покачивались в такт легким порывам ветра, трепещущим красную занавеску. Красный флаг развевался на стене, отвлекая бархатным шумом от просмотра важнейшей в жизни одного грузина киноленты. Удивительно, каким порой странным образом мы встречаем своих старых знакомых. Кажется, что ты уже и не встретишь его и именно в момент осознания безвозвратной утраты этот человек остался одним из ярких воспоминаний прошлого, к которым порой возвращаешься в состоянии напряжения, сильнейшего тургора эмоций. И сейчас так трудно и так легко смотреть на величавые стены, на как будто знакомые лица. Даже способ убежать от прошлого был одинаков, даже профессия, даже способы общения с подчиненными выдавали одинаковую подоплеку и одинаковые мотивы. Кто же знал, что это произойдет? Кто хотел, чтобы это произошло? Вот и подсознание героя-любовника отчаянно металось в желании найти ответы на эти и прочие весьма наивные вопросы, выдававшие нежелание принять правду. Подсознание металось, мешая думать человеку, который не имел права отвлекаться на личные переживания. Поэтому мужчина хотел было отогнать эти мысли, но нет, даже на черно-белой пленке он узнавал это лицо, он видел, как пронзительные голубые глаза устремляют свой взор в толпу. «Да ладно, он ведь никогда не был силен в политике» — откидывается мужчина в кресле, выпуская облако дыма в сторону знакомого силуэта. Но чем дольше он смотрел, тем больше узнавал его и тем больше паниковал в душе. Иосиф Сталин понимал, что стратегическим направлением внешней политики была Германия. Германия, в свою очередь понимала, что стратегическим направлением внешней политики был СССР. Сегодня прошло более двадцати лет с их последней встречи. Иосиф старался не думать об этом, усердно пытаясь направить свои мысли в политику, анализируя и сопоставляя факты. «Просто деловая встреча. Ничего личного. Никаких эмоций». Со слишком холодно-надменным выражением лица вождь протянул руку послу, который прибыл вместо Гитлера (какая забавная фамилия — улыбнулся грузин, услышав ее впервые). Они говорили о чем-то определённо очень важном, но сегодня мысли никак не хотели соблюдать порядок, что весьма огорчало и раздражало вождя народов. Кто-то окликнул его после совещания, попросив дать интервью какой-то немецкой газете (как его сюда пропустили, нахала?). Разумеется, Джугашвили ничего не ответил, вежливо, но твердо отказав себе в демагогии — несолидно это, совсем не к лицу. Пусть этим занимаются американцы и англичане. * * * Как оказалось, общественности не было ничего известно о начале переговоров Советского союза с Германией. Только лишь одному Адольфу первое время было невдомек, почему это не сообщают, ему ведь так хотелось покичиться тем, что Советский союз сам приполз к нему на коленях, прося аудиенции. Уже взрослый, почти не сохранив юношеской привлекательности, он откинулся на спинку стула, оторвавшись от просмотра важнейшей в его жизни киноленты. Он старался взять себя в руки, испытывая при этом множество эмоций. Они мешали думать о том, что действительно важно. Как приятно было, что СССР оценил по достоинству его выступления, значит, у нас большой потенциал, значит, нас еще вспомнит весь мир. Как неприятно было, что вождь так дальнозорок, будто разговаривает с ним как несколько лет назад, улыбаясь нахально и вежливо, и почти предвидя каждый его шаг, каждую эмоцию. Как позорно было осознавать, что вся жизнь Шикльгрубера превратилась в какую-то гонку, стремление доказать себе правоту, свою силу перед кем-то. Перед одним человеком. Стремление доказать, что ты не зависим от него, хотя чувства выдавали всё, что тайком прячет подсознание и грудью защищает эго. «Нет, хватит» — словно очнулся фюрер после бессловесного спора с собой, желанием выиграть, уже заведомо проиграв, желанием отречься от очевидного и бросить вызов судьбе. Или конкретному человеку. Так он сидел уже не первый день, втайне надеясь, что где-то на востоке до отвращения похожий на него мужчина испытывает то же самое. * * * Эта встреча была третьей по счету, и все три встречи были строго конфиденциальны. Сегодня все паниковали и нервничали, волновались, суетились, стараясь в последние моменты исправить то, что близко к идеалу, чтоб произвести еще большее впечатление. И так, две самых значительных в истории XX века фигуры сегодня собирались провести здесь переговоры. Обе стороны были согласны на встречу где-нибудь подальше от центра, где бы никто не раскрыл их будущие планы и вообще их местонахождение. И обе стороны втайне умалчивали от остальных и, прежде всего, от себя, что именно они надеются получить в результате этой встречи. Больше всего сегодня Сталина насмешил пришедший к нему слушок, говорящий о том, что немецкий вождь терпеть не может курильщиков. Это сообщение казалось абсолютно сухим и формальным, но оно внесло в сегодняшние эмоции чувство победителя, чувство уверенности в себе и даже гордости. Нет ничего хуже, чем безразличие, и нет ничего лучше, чем ненависть того, кто слабее тебя и кого можно победить одним пальцем. Так думал Джугашвили, явно ожидавший увидеть не то, что видел ранее. А увидел он серьезного мужчину, сильно повзрослевшего и даже постаревшего (морщинки грусти и ярости выдавали бессонные ночи и всплески эмоций). Больше не было никакого подросткового разгильдяйства в одежде, но сохранился прежний аристократизм. «Будет намного интересней» — подумал Иосиф Сталин, без тени эмоции на лице, пожимая твердую руку взрослого мужчины, стоящего перед ним. «Переговоры прошли успешно» — такую абстрактную фразу написали бы в статьях, чьи редакторы надеялись бы только на хорошо разошедшийся тираж. «Переговоры прошли успешно» — сказали представители обеих стран, сообщая коллегам о том, что было необходимо знать. Участники переговоров же могли назвать конкретные цифры и представить точные факты, которые свидетельствовали о том, что обе стороны остались довольны переговорами. * * * — Так значит, они сказали друг другу, что переговоры между СССР и Германией прошли успешно? — задал вполне очевидный вопрос мужчина, просто хотевший привлечь внимание. — И это первая фраза, которую ты скажешь мне после такой долгой разлуки? — улыбнулся в усы грузин, повернувшись к мужчине. Его черты лица старались не выдавать все то же удивление, оставшееся осадком после прошедшего года, когда он впервые увидел знакомое лицо, и после того, как этот человек выглядит сейчас. Его собеседник нервно покачивал ногой, сидя в кресле и не собираясь вставать. Потому Иосифу снова пришлось уступить, как в первый день их знакомства. Он вернулся в кресло и снова сел за стол напротив немца. Тот сжал губы в тонкую ниточку. — В общем-то, ты тоже обошелся просто формальностями, — в его голосе не было никакого уважения, как раньше, и был даже какой-то вызов, что немного задело и заинтересовало Джугашвили. Однако тот нарочно перевел тему, уповая на полюбившуюся собеседнику демагогию — так можно было бы узнать изменившиеся привычки и черты характера. — Ради какой формальности ты сменил фамилию? — Эта фамилия моего отца, а значит, она моя, — просто ответил мужчина, переставив ногу на пол, и наклонился вперед, задев локтем кружку с остывшим чаем. Впервые Иосиф почувствовал себя немного некомфортно, наверное, все из-за каких-то хитростей, которым за прошедшее время научился Адольф, смотрящий весьма выразительным, но холодным взглядом, будто ожидая, что сделает собеседник, и будто зная, что Сталин ждал развернутый ответ на вопрос. Иосиф отвел глаза, одновременно замаскировав растерянность и изобразив скуку. И тут-то наконец в душе все еще юный мальчик понял все не так, как было в действительности, наклонившись вперед еще резче. — Ты соврал мне, назвав тогда причину своего отъезда. Взгляд темных глаз медленно провел по лицу немца и улыбнулся. Сталин ничего не ответил, таким образом еще больше затянув паузу и взбесив немца. Последний сжал кулаки, стукнув по столу, но этого собеседника нельзя было заставить даже вздрогнуть. — Ты соврал мне после всего что было! Иосиф наклонился ближе, после тягучей паузы тихо прошептав. — Значит, ты ценишь то, что было? Адольф похолодел от ярости, готовый вот-вот взорваться, а прядь челки выбилась из ухоженной прически, перечеркивая светлый лоб черной линией. Джугашвили наклонился еще ближе, коснувшись пальцем губ Шикльгрубера, который явно собирался разораться. — Тише, неужели ты хочешь, чтоб нас услышали? — Нет, это ты тише, — сердито ответил немец абсолютно бессмысленной фразой, которая просто выражала его эмоции, все-таки не успевший увернуться и попавший в цепкие руки. Нельзя сказать, что тот не сопротивлялся, но нельзя сказать, что все было как раньше. И Боже, как это заинтересовало скучающего без ярких эмоций грузина… Никто так и не узнал, что весной 1934 года, за городом Вены, города поэтов и скульпторов, города, чьи виды запечатлены на картинах различных жанров, двое мужчин целовались в одном из дорогих залов, владелец которого так и не узнал, кто был его посетителями.