День, изменивший жизнь

      “У меня были и отец, и мать. Думаю, у меня было счастливое детство. Однако один день изменил всю мою дальнейшую жизнь. (...) Оставшиеся дни были такими пустыми, всё вокруг казалось таким скучным.”        “Нет, правда, я,” — Дайсуке берёт паузу, совсем небольшую, даже не подобрать слово, а, скорее, верную для него интонацию (он так любит детали), — “мастер первого впечатления. И, действительно, я искусно создаю нужный образ в основном благодаря тому, насколько я это делаю на грани вульгарного. Весь секрет в том, чтобы самолюбование было едва различимой ноткой, неким полутоном, который не диктует чувство, внушаемое зрителю, а является аккуратным дополнением, как моя шпилька для галстука. Она, кстати, вычурная как раз по той же причине, что она малая часть сдержанного костюма.       Это помогает и мне. Любить себя. А если быть честным, то это тяжело. Любить себя. И носить одинаковые туфли от 10 разных дизайнеров, идентичные костюмы от 20 разных ателье, и схожие парфюмы от такого же количества разных брэндов. Всё — лишь бы образ не треснул, и самообман продолжал работать. А он... Он был честным. Правда честным, максимально неподкупным, и речь даже не о деньгах —речь о эмоциях. И если он смеялся, то я знал, что смеётся он искренне. И если бы поцеловал, это было б искренним тоже. Если бы.       Сейчас я смотрел на него. Прослушка всегда была утомительной, скучной и рутинной работой. В Англии меня вышколили хорошо, терпение всегда было моим достоинством, но не сейчас. Не тогда, когда в четырёх стенах я зажат не с собственной скукой, а с ним.”       “Ты ведь знаешь, что это не совсем гнев, верно? То, что ты испытываешь.” — Дайсуке спросил без капли иронии.Ему казалось, что его новый напарник просто боязный и всё.Но на лице читалось непонимание, — “Скажем, когда я закуриваю сигару.” — его тон переливался волнами, давя на все нужные точки. Он игрался словами, брал паузы, сделать вид будто вспоминает, будто ему тяжело сформулировать мысль. Но это лишь добавляло ему шика, а вот Хару — бесило. Светловолосый детектив повернулся и молча взглянул на своего младшего компаньона. Ему претило, что, пусть тот формально и не был “старше по званию” — руководил всем. Гаже было лишь его высокомерие. Но сейчас, сейчас он старался думать только о преступнике:       “Просто выдохни, забудь, отвернись. Не отводи от монитора глаз, скоро всё закончится. Миссия закончится. И он уедет в Англию.” — его внутренние монологи всегда заканчивались мыслью, что Дайсуке скоро уедет. И всегда это резво отзывалась в нём, скручивая живот в непонятный комок. Он думал он будет счастлив, что не придётся его больше терпеть.       Да, план “отвернуться и не смотреть”, пусть и не поражает изобретательностью, но хотя бы сработал. В первый раз, но сейчас был второй. Дайсуке выдержано отсчитал три секунды, пока его собеседник соберётся с мыслями, две, которые он потратит на вдохнуть как можно глубже, и ещё три, две, одна, — и улыбнуться. Так, как улыбается только он; эта самовлюблённость, что освещает всю комнату — наживка проглочена.       “Это не гнев? ДА?! То, что я хочу тебе врезать? Ох, а что же это тогда, господин всезнайка?” — голос начал спускаться в почти издевательские тона, а его рука с силой вцепилась в кресло, казалось ещё чуть-чуть, и ногти прорежут замшу подлокотника. Его голова почти опустела от гнева, и лишь где-то глубоко внутри звучало эхо разума, что тщетно пыталось убедить японского детектива не вмазывать этому смазливому юнцу.       Он привстал из своего кресла, наклонился вперёд, —“Давай проверим?”, — и попытался поцеловать своего напарника. Его губы оказались в сантиметре от желанных, но так их и не коснулись. Рассвирепевший Хару действуя почти машинально, вытолкнул себя руками из кресла, пихая разом и Дайсуке. Тот же, почти потерял равновесие и упал бы, если бы только первее, его не впечатал в стену Хару.       Он крепко его держал, давя локтем на грудную клетку и лишая шанса пошевелится. Он пытался привести собственное дыхание в норму, а мысли — в порядок. Он попытался взглянуть на своего напарника, но тот будто отсутствовал, смотрел почти мимо него? Или наоборот, в самую глубь. Казалось проведи рукой перед его глазами и он ничего не заметит.       “ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?!” — всё на что его хватило.       А тот его будто и не слышал, его левая рука начала медленно двигаться в попытке прикоснуться к щеке Хару. Он резко её схватил, сначала сжав в руке, а потом вжав и в стену. Кажется, его дыхание стало ещё прерывистее прежнего, а он сам потерял остатки сдержанности.       Теперь, — теперь, — Дайсуке действительно нужно было задуматься чтобы что-то сказать. И его мышление было опьянённым и неторопливым. Каждая секунда для него длилась вечность, но даже так, он не успевал продумать и слова. Его пересохшие губы машинально ловили воздух и совершенно не хотели произносить желаемого. Сосредоточившись, он открыл рот, в попытке обратиться к Хару, но не успел. Тот впился в его губы, целуя с такой силой, что, казалось, хочет убить.       “Такие нежные. Весь такой нежный,” — пронеслось в голове у Хару; грубоватому ему было непривычно, но так (так!) приятно касаться этих воздушных губ, бархатной кожи, и даже воздух, который он выдыхает, будто ласкал лицо.       Его рука, ранее держащаяся на уровне груди, сместилась ниже, и найдя правую руку Дайсуке, протащила её по стене доверху, вручив своей.Он теперь держал их обе, позволяя своей левой руке свободно гулять по чужой груди. Она вздымалась, реагируя то ли на прикосновения, то ли на нехватку кислорода, может и то и другое. Как же он реагировал. Всё время утончённый, сдержанный, вышколенный. А теперь: отзывчивый и чувственный. А может не теперь — а наконец. Кажется, ещё чуть-чуть и запоёт. Осталось проверить.       Можно думать о чём угодно: размышлять о его характере, как пусты и прекрасны его глаза, как волнами вьются его волосы, но главное — тратить это время с пользой. Например, расстёгивая пуговицы рубашки, обнажая аристократическую белизну под ней. Но времени ублажать зрение нет— только слух. Так, пальцы находят сосок и скручивают его.       “Ещё”, —Дайсуке простанывает на выдохе.       Хару сносит крышу. Ему хочется сжать его больнее, но... Сомнение проскакивает ровно на секунду, пока он, оторвавшись от губ, наконец не открывает глаза и видит лик полного наслаждения. И с двойной уверенностью сначала опускает руку диагональю от плеча до верха живота, оставляя красные следы от ногтей, только чтобы потом с лаской провести обратно вверх, будто заглаживая ранки.Они тепло саднят, приятно напоминая о себе. И лишь после, с силой сжимает грудь ладонью, сминая кожу, она натягивается и бледнеет ещё более. Ах, как хочется сдавить ещё сильнее, — “тогда живот!” — приходит в голову Хару. Но и это не утоляет аппетита. Тогда он тянется ниже, Дайсукэ довольно подставляет бедра и старается успокоить дрожащие ноги, помогая разобраться с ремнём и непослушными брюками. Он так хочет (так хочет!) ощутить его руку у себя на члене, которая бы с теплом и сладостью надрачивала его, прежде чем взять рот и...       “Ах!” — узкие брюки тащат за собой вставший член Дайсуке вниз, пока наконец не спускаются достаточно далеко, чтобы отпустить, и позволить члену отпружинить обратно вверх; даже такая стимуляция отзывается в нём раскатами грома, а коленки заставляет подкоситься ещё больше. “Ну, ну, давай, пожалуйста”, — молит Дайсуке, то ли про себя, то ли в слух.       “На колени,” — возвращает его в реальность Хару.       А Дайсуке лишь ошеломлённо смотрит. Почти готов переспросить; может он, неправильно услышал? Но услышал он хорошо, это лишь остатки эго борются за контроль. И он их отбрасывает, медленно опускаясь.       Хару так же держит руки Дайсуке, понемногу на них опираясь. Пока ногой нежно скользит по правому от себя бедру, лаская его тыльной стороной своих чёрных, кожаных ботинок. “Хару, ты- “ “Шшшш...”, — он затыкает Дайсуке, — “вещи не говорят.”       И аккуратно наступает, впечатывая в белесую кожу бедра подошву, и убрав ногу —видит быстро сходящие покраснения, идеально повторяющие её рисунок. Вкусив — становится ещё более голодным. И наступает ещё, понемногу добавляя силы: ещё, и ещё, и ещё — пока тот не закричит. И не убирая ноги, второй рукой зажимает волосы в кулак и сильно тащит, заставляя замолчать. И он молчит, стиснув зубы. Тогда Хару снова втаптывает сильнее. Наученный, Дайсуке старается молчать, даже не дышит, лишь бы хоть как-то сдержать крик. Вот только стоящий на нём Хару собирается добиться своего, проворачивая ступню против часовой, заставляя того вскрикнуть почти плача, только чтобы его снова потянули за волосы, заставляя прикусить язык.       Наконец нога подымается, и Дайсуке готов благодарить богов, что от его бёдер отцепились. Пока на его плечо не становится нога, целенаправленно давящая назад, заставляя лечь на спину. И уже без возможности отступить назад, наблюдает как медленно к его лицу приближается подошва ботинка, что только что стояла на его бедре, а теперь медленно опускается к его щеке. Сначала аккуратно, выворачиваясь, становится на щеку, проворачивая лицо так, чтобы удобнее на неё водрузиться. И теперь уже у его лица есть возможность каждой клеткой ощутить каждый горбик, ямку и линию подошвы. Тяжелые ботинки кажутся почти лёгкими, потому что они его. Стопа поднимается, а Дайсуке лишь хочется и дальше чувствовать её на своём лице. И возвращаясь в реальность из тьмы закрытых глаз, устало, но с желанием, смотрит вверх — встретить его взгляд. Хару терпеливо ждал, желая увидеть глаза Дайсуке при слове:       “Облизывай”, — оно того стоило: в уголках его красных глаз выступили слёзы. Но ошеломления уже нет, только желание вытащить язык как можно дальше и как можно сильнее. Он чувствует, как щеки горят, пусть наступали лишь на одну. Он не чувствует вкус подошвы — только унижения, что кристально чистой водой втекало в него, наполняя доверху и топя гордость. Ему хотелось разрыдаться. И ему это нравилось.       Хару убрал ногу, ему нужно было дотянуться и поставить для себя кресло. Сейчас всё было о его комфорте, и точно нет ничего приятнее, чем лениво сидеть в кресле, смотря сверху вниз на лежащего подле тебя Дайсуке.       “Придерживай мою ногу”, — приказал Хару, и протянув вперёд, вручил её в бережные ладони. Для дальнейшего ему понадобится голая стопа: он расшнуровал ботинок и снял носок с ноги. После чего наклонился заботливо забрать его из рук Дайсуке и поставить на пол.       “Мой хороший, куда ты хочешь, чтобы я поставил свою ногу?” — риторически вопросил Хару. Кажется, впервые он увидел лицо Дайсуке красным — это было красноречивее любого ответа. Оценив немаленькое пятнышко, проступившее на красивейших чёрных трусиках — любовно улыбнулся, предвкушая какими выдадутся следующие минуты. Он с трепетом огладил член сквозь шелковую ткань, на что Дайсуке отреагировал самым настоящим скулением; сейчас он определенно был без права голоса, и он прекрасно понимал, что ему не оставалось ничего, кроме как просить да умолять.       “Ты был хорошим мальчиком, Дайсуке?”       Ему хочется, ох, так хочется ответить “да”, но он чувствует, что это будет неправдой, а права на ложь у него нет. Поэтому он выдавливает лишь смиренное и горькое: “Нет”.       “И несмотря на это, ты что-то хочешь?”       “Да, прошу...”, — кажется, его голос срывается в плач, или стон, а мысли неспособны были заставить рот говорить хоть немного внятно. Хару наслаждался беззащитностью и слабостью лежащего перед ним Дайсуке, и потому продолжает заставлять того отвечать:       “О чём ты хочешь меня попросить, пёся?”       “Пожалуйста, выебите меня.”       “Хм, вряд ли”, — открыто насмехнулся над отчаянием Дайсуке; его бедра подымались всё выше и выше, преследуя ногу Хару и ощущения, что она дарила.       “Прошу, пожалуйста”, — проскулил Дайсуке.       “Я тебя иметь не буду. Тебе ведь сгодится и нога, да, псина?”, — и сильнее наступил на его член, на что Дайсуке отреагировал громким, пронзительным стоном. Да, ему сгодится и нога.       “Разденься”, — Дайсуке поспешно стянул трусы вниз, еле заставляя руки слушаться, обессиленно упав на пол после. И впервые ступня Хару опустилась на оголённый член.       Может, если бы Дайсуке не был так возбуждён, этой небольшой стимуляции бы не хватало, но сейчас он извивался и стонал как никогда прежде.       “Тебе нравится?”       Но в этот ответ было лишь молчание: совсем потерянный в удовольствии, единственным ответом были стоны да бёдра, беспорядочно двигающиеся на встречу ноге. Он прижимал носком член об лобок, чтобы тот не соскальзывал в сторону, пока нога надрачивала его вверх-вниз. Зажимал меж пальцев, и оттягивал кожицу в самый низ, чтобы напряжение и возбуждение вновь достигали пика, а головка становилась ещё чувствительнее. И после паузы вновь продолжал, размазывая предэякулят животом и слегка пачкаясь сам. И продолжал, продолжал, продолжал, поглаживая подушечкой большого пальца то самое местечко под головкой, оглаживая весь член сверху донизу, мягкой частью носочка ступни, мягко наступая. Добиться не физического удовольствия, а психологического экстаза. И надрачивал, надрачивал, надрачивал, согревая мошонку пяткой, как бы угрожая наступить, только чтобы всё же её убрать и вернуться обратно к стволу и, наконец, вырвать из тела Дайсуке желанный оргазм. Семя заливало стопу; стоны — комнату; а его разум плыл в другом пласте реальности и времени. И он кончал, кончал, кончал, оставляя немаленькие лужицы на животе, досках паркета, своих бёдрах. И ноге Хару.       Тот любовно огладил член Дайсуке, не желая доставлять ему излишний дискомфорт после оргазма. После, взвешенно наступил на его бедро и изящно встал; сделал ещё шаг в сторону головы, и поволок правую ногу с бедра, ведя пахом, животом, грудью, впадинкой у шеи, оставляя на них небольшой след из семени. И на губах тоже. Дайсуке охотно взял пальцы в рот, слизывая остатки своего оргазма со стоп Хару. Тот лишь заботливо улыбнулся и спросил:       “Что нужно сказать?”       “Спасибо, Хозяин.”