он рассказывал ему сказки

Промозглой ночью, скрытая добрыми людьми, в цирковом шатре, цыганка родила самое что ни на есть светлое дитя. Его громкие вопли выходили за пределы плотной и тяжелой парусины, скользя по полям и заставляя одинокую луну уступить жаркому солнцу. Ласковая мать наградила его именем — Донхек. Отцом его было Южное солнце, которое на протяжении всего его детства и юношества грело и покрывало кожу медным цветом; такой красивый, такой пылкий и неуловимый. В его сердце жил самый настоящий огонь. И этот огонь охватил Минхена всего и сразу, сковав в плен алыми языками пламени. Он был уличным торговцем. И однажды поймал Донхека, когда тот воровато топтался возле его ряда; как же ловко он тогда одним движением ладони схватил клубень картофеля и завернул его в подол своих одежд. Для Минхена прошло чуть меньше мгновения, когда он пустился в погоню за мальцом — тот уже собирался спрыгнуть с моста, высота его была чуть больше роста Донхека. Цепкой хваткой Минхен стискивает ладонью запястье воришки, которая (проделки самого дьявола, не иначе!) выскальзывает, точно змея. — Хочешь, я расскажу тебе сказку? — раздается голос напротив Минхена. У него слезятся глаза, когда он пытается смотреть — солнце слепит его, — на того, кто посмел забрать то, что он так старательно выращивал со всей семей. И этот негодяй решил, что может присвоить себе это просто так. — И ты отпустишь меня. — К чему мне сказки от того, кто еду в рот тянет — не отдав монеты? — Каждый живет так, как ему позволяет мир, — Донхек делает шаг вперед и его голые пяты сдираются о рядом лежачий камень. Минхен замечает это краем глаза, но не намерен проявить к нему даже капли добра, которого — Донхек знает наверняка, — хватит на все живое. — Мои сказки — будут тебе монетой, которых мне достать неоткуда. В тот день, с ранеными ногами, лежа на костлявых коленях Минхена, Донхек с ночи до самого утра рассказывал ему самые необычайные сказки, во всем мире которых не знал и не слышал никто и никогда; Минхен рвал рукава своей рубахи, перематывая раны и царапины Донхека, даже треск ее не смел перебивать сладостный голос, что заливался в уши торговца. Минхен, пойманный сыном самого Солнца, не имел возможности ни воспротивиться, ни принудить, ни заставить Донхека прекратить.