Море погибших идей

      Май в этом году выдался на удивление пасмурным. Небо застилали необъятные серые тучи, почти каждый день шёл дождь, а солнце за весь месяц показывалось от силы пару раз, и то ненадолго. Из-за этого, конечно, в основном люди сидели дома, и их вполне можно понять. Для некоторых такое времяпрепровождение в тягость: хочется выйти на улицу и погулять с друзьями в парке, улыбаясь яркому весеннему солнцу. Но выпускникам, кажется, было по большей части все равно: они сидели дома почти безвылазно, готовясь к экзаменам. В школу они, конечно, тоже ходили: в конце концов, это их последний учебный год, и плохая погода — не причина упускать стремительно улетающие в пропасть мгновения школьной жизни. Но свободное время многие из них предпочли посвятить дополнительной подготовке: до экзаменов оставалось чуть меньше месяца. Кто-то паниковал из-за этого, кто-то расслабленно строил планы на будущее, кто-то восхищённо представлял, как поедет учиться в другую страну, а кому-то было абсолютно наплевать на всеобщие переживания. Как раз к последней категории выпускников относились Гоголь и Достоевский. Не до экзаменов им было: голову занимало совсем другое.       Сегодня суббота. Фёдор и Николай попадали в ту несчастную группу школьников, у которых этот день считался учебным, и в данный момент времени должны были отсиживать задницы за партами. Но им, честно говоря, никакого дела до этого нет. Зачем пытаться оправдать ожидания общества, которое тебя ненавидит? Бесполезно. Общество всё время будет высказывать тебе свои претензии, и каждый раз для этого найдутся новые поводы.       Вместо похода в школу парни решили поискать для себя другое, более благородное занятие, но перед этим, разумеется, нужно было как следует выспаться. До двух часов дня Гоголь бессовестно дрых в своей постели и, несомненно, продолжил бы сие действо, если бы ему внезапно не позвонили. Говорить по телефону он, если честно, никогда не любил. Во время разговора Николаю нравилось наблюдать за мимикой собеседника, чтобы точно видеть, как тот отреагировал на его слова. Кроме того, беседы по телефону казались ему попросту скучными и бессмысленными. Зачем звонить, если можно назначить встречу или вести переписку в мессенджере? Гоголь, как человек тонкой душевной организации, таких вещей не понимал. Но он всё же протянул руку за телефоном, чтобы узнать, кто разбудил его в такой чудесный день. И он оказался весьма удивлён, когда увидел, что звонил ему Достоевский. Парень вздохнул с облегчением. Фёдор — единственный человек, чьи звонки Николай мог хоть как-то терпеть. Они с Достоевским дружат ещё со времён начальной школы. Вместе они прошли через многое, включая огонь, воду, медные трубы и, что самое тяжёлое, взросление. Вокруг они постоянно наблюдали, как люди, долгие годы называвшие себя друзьями, расходились из-за смены интересов, либо становясь при этом злейшими врагами, либо делая вид, что и знакомы никогда не были. Дружбы Гоголя и Достоевского, к счастью, такая участь не коснулась: несмотря на то, что эти двое росли и менялись с возрастом, их продолжали связывать общие интересы, стиль жизни и ворох совместных воспоминаний, начиная от любимой последней парты в начальной школе, за которую их посадили вместе, заканчивая тем, как они, будучи уже подростками, убегали от ментов, заметивших, что школьники распивали пиво во дворе многоэтажки. В связи с этим созерцание двух одноклассниц, чья дружба распадалась из-за какой-то третьей девушки, вызывало у Николая и Фёдора лишь смех. Подростки, по их мнению, бывают порой тошнотворно глупыми. Себя же они ставили выше таких низменных вещей.       — Заебись ты время для звонка выбрал, Федь, — усмехнулся Гоголь в трубку. — Мог бы ещё в пять утра позвонить, раз уж на то пошло.       Достоевский фыркнул.       — Не моя вина, что ты лентяй и спишь до обеда, — его голос поначалу звучал несколько безмятежно, однако через пару секунд стал решительнее. — Короче, слушай: у меня деловое предложение.       — По поводу? — Николай, поднявшись с кровати, медленно подошёл к окну. А там, собственно, ничего нового и не предвиделось: всё те же грозовые тучи да грязные лужи на асфальте. И это всё в Петербурге. Страшно представить, как выглядит в такое время пригород. Гоголь поморщился. — Погода просто омерзительная.       — Так как наши с тобой дни, мой дорогой друг, почти сочтены, — Николай не видел Достоевского сейчас, но мог поклясться, что губы того искривлены в ухмылке, — я считаю, что нам позарез нужно напиться.       — В последний раз? — Гоголь так и продолжал стоять у окна, бездумно пялясь куда-то в серое небо.       — Ага, в самый-самый последний раз, — Фёдор продолжал ухмыляться. — Ну, Коленька, что скажешь?       Но Достоевский уже заранее знал ответ.       — Конечно, я согласен.

***

      Спустя два часа Николай и Фёдор встретились в заранее обговоренном месте и двинулись в путь. Через какое-то время после их выхода на улицу нещадно полил дождь. Любой нормальный человек при таком ливне давно бы стремился забежать в ближайшее сухое помещение, но разве эти двое подходили под определение нормальных? Группы людей, успевшие ворваться в свои квартиры, кофейни или торговые центры до наступления сего безобразия, вероятно, могли наблюдать двух чудаков, щеголяющих по улицам Питера как ни в чём не бывало. Дождь капал прямо за шиворот, замочив всю одежду, а волосы у обоих давно можно было выжимать, как какую-нибудь половую тряпку. Впрочем, Гоголя и Достоевского это ни в коей мере не волновало. Они продолжали свой путь до алкомаркета, будто ничего вокруг не изменилось. Фёдор рассказывал Николаю какую-то тупую шутку, с которой они оба хохотали так, что чуть не задохнулись от смеха. В конце концов, кто запретит им так себя вести? Когда крыша стремительно съезжает, грозя никогда больше не вернуться, тебя даже смерть перестаёт пугать, что уж говорить о каком-то там ливне. Круто быть ебанутым.       В первом алкомаркете удача им не улыбнулась. Уже рядом с кассой выяснилось, что Фёдор, оказывается, забыл паспорт дома. Когда же Николай предъявил продавщице свои документы, та сравнила его с фотографией и постановила, что паспорт поддельный, потому что на восемнадцать Коля, по её мнению, не тянет, и пригрозила, что если они сейчас же не уберутся отсюда, то она вызовет охрану. В ответ на это двое парней лишь усмехнулись, пожав плечами, и двинулись в следующий алкомаркет. Тот и вовсе был сейчас закрыт по какой-то причине. Путём некоторых рассуждений Фёдор и Николай пришли к оптимальному решению — наведаться в старый добрый ларёк. Как и предполагалось, продавщица без вопросов продала парням две бутылки водки. Ей, если честно, плевать, кому продавать, главное — чтобы деньги заплатили. Такой поворот событий был им как раз на руку — на то, чтобы снова идти в алкомаркет и ругаться с персоналом в попытках доказать свою правоту, нет ни сил, ни желания. Шли они теперь по направлению к дому, в котором жил Гоголь. Могли и к Фёдору наведаться, но то завтра — сегодня у него дома матушка, а она алкоголя не жалует и сына своего за это ругает до сих пор, хотя тому уже исполнилось восемнадцать. За спиной Достоевского висел большой тёмно-синий рюкзак, в котором лежали те самые заветные две бутылки. Временами при ходьбе они забавно звенели, ударяясь друг о друга. Фёдор считал этот звук просто восхитительным.       — А я с самого начала говорил тебе, дорогой мой друг, что нужно идти сюда! — Николай, произнеся это, довольно ухмыльнулся и окинул товарища торжествующим взглядом. — Никогда ты меня не слушаешь.       — Слушаю, и поэтому заявляю, что вовсе ты такого не говорил, — Фёдор посмотрел Гоголю прямо в глаза, улыбаясь. — Всё, кончай языком трепать, пошли быстрее до твоего дома. Водка сама себя не выпьет.

***

      В десять часов вечера было удивительно тихо. На улице можно встретить только задержавшегося допоздна офисного работника или же какого-нибудь алкаша, со всех ног спешащего в магазин, чтобы успеть купить пару бутылок пива до закрытия. Со стороны шоссе изредка доносились звуки проезжающих мимо машин.       Дома у Гоголя действительно никого не было: мать уехала на дачу, отца же он видел в последний раз лет в девять. Первоначально парни сели пить на кухне, даже рюмки достали, они ведь всё-таки не быдло, а культурные люди. Когда же была выпита почти вся первая бутылка водки, двое друзей решили перекочевать на балкон. Каждый из них считал ночь любимым временем суток, и пропустить одну из последних возможностей наблюдать её показалось чуть ли не грехом.       Балкон в квартире Николая был завален различного рода хламом, начиная от коробок с непонятным содержимым, заканчивая игрушками, в которые он играл, будучи ещё несмышлёным детсадовцем. Так как Гоголь и Достоевский — люди весьма неприхотливые, а в данный момент ещё и пьяные, устроиться они решили прямо на холодном полу. Одно из окон осталось раскрытым настежь. При таком раскладе запросто можно простудиться, но разве двух нетрезвых подростков это хоть чуточку волновало? Особенно при учёте того, какую ужасающую вещь они собрались провернуть буквально через пару дней. Если парни решились на такое, то простуда их точно не испугает.       Примостившись плечом к плечу возле бетонной стены, Фёдор и Николай пили водку прямо из горла, передавая друг другу бутылку, беседовали на отвлечённые темы и тихо смеялись над идиотскими шутками. Они всегда ценили любые мгновения, проведённые вместе, и ни один из них не мог даже представить, какой дерьмовой была бы жизнь без присутствия в ней другого. В какой-то момент Гоголь положил свою голову на плечо друга, а тот, казалось, был совершенно не против.       — Какая глупая хуйня, — усмехнулся Николай, делая глоток из бутылки. — Сейчас мы сидим на моём балконе и пьём из горла блядскую водку, как ёбаные обычные подростки, а через два дня будем уже мертвы. Боже, это даже звучит странно.       Коля почувствовал, как Фёдор положил свою руку на его плечо, как бы приобнимая.       — Это всё предпоследний день, мой дорогой друг, — несколько мечтательно протянул Достоевский. — В этом грязном, прогнившем мире для нас уже не будет ни того волшебного леса, где мы так любили гулять осенью, ни воздушного змея, которого помогала запускать твоя мама, когда нам было по восемь лет, — кажется, он глубоко погрузился в воспоминания о прошлом. — Ничего из этого не будет. Никогда. Для нас с тобой здесь больше нет никаких чудес.       — Правда? — Гоголь уставился в стену перед собой пустым взглядом. — Пиздец, как же глубоко… — парень грустно вздохнул. — Что ж, полагаю, у всех решений есть своя цена. И у нашего тоже. В особенности у нашего.       — Да, думаю, ты прав, — Фёдор ласково потрепал Колю по волосам.       Они продолжили говорить о чём-то абстрактном и отдалённом. Когда бутылка вновь оказалась в руках Николая, Достоевский достал пачку Кэмела, прихваченную сегодня в ларьке, вытащил оттуда сигарету и закурил. Ровные струйки дыма, которые он выпускал изо рта, поднимались почти до потолка.       Спустя некоторое время Фёдор протянул сигарету Коле. Тот без раздумий принял её из рук друга, делая три глубоких затяжки.       — Замечательные сигареты, — Гоголь обратно передал её Достоевскому. — Знаешь, кстати, — парень издал короткий смешок, — мы касались губами фильтра одной сигареты. Можно сказать, это как косвенный поцелуй.       — Ха-ха, ну да, — Фёдор повернул голову, чтобы иметь возможность посмотреть Коле прямо в глаза. Взгляд его при этом был отчего-то серьёзен. — А тебе хотелось бы, чтобы был не косвенный?       — Может быть, — Гоголь слегка улыбнулся.       В ответ не раздалось ни звука. Однако уже в следующую секунду Достоевский резко притянул Гоголя за подбородок и поцеловал. Николай ответил ему, и не раздумывая толком. У Фёдора губы вдоль и поперёк искусанные, у Коли — почти та же ситуация, но это не мешало обоим наслаждаться моментом. У этого поцелуя был привкус жёлтого Кэмела и водки. И, быть может, сильных чувств, наконец-то выпущенных на волю спустя долгое время.       Первым отстранился Гоголь. Он перехватил руку Фёдора, которой тот держал его за подбородок, и взял её в свою.       — Знаешь, — Николай глупо улыбался, смотря Достоевскому в глаза, — думаю, одно чудо для нас всё же осталось.       Произнеся эти слова, Коля вновь потянулся к губам Фёдора.

***

      Утром следующего дня у Гоголя ужасно болела голова. Ощущалось это так, словно кто-то бил его тяжёлым молотком прямо по черепушке. К тому же, на улице снова шёл дождь: крупные капли с отвратительно громким звуком ударялись об оконные стёкла. Единственное, чего хотел сейчас Николай — просто-напросто умереть.       С дивана он поднялся кое-как. Коля, кстати говоря, совсем не помнил, каким образом они с Фёдором смогли вчера доползти до зала, но всё же был очень рад обнаружить себя именно здесь: просыпаться на балконе в жутко неудобной позе с болью в шее и спине не хотелось. А почему они вообще сидели на балконе? Этого он вспомнить пока не мог. В конце концов, Гоголь направился на кухню, оставив Фёдора дальше спать на диване.       Оказавшись в святая святых каждой квартиры, в первую очередь он выпил таблетку аспирина. Стало ли от этого легче? Не то чтобы совсем отпустило, но теперь парень хотя бы мог соображать. Это уже хорошо.       Наполнив чайник водой почти до конца, Николай схватил зажигалку и поджёг конфорку газовой плиты. Огонёк продолжил гореть, и парень невольно на него засмотрелся. В голове крутились мысли о вчерашнем вечере: они пьют водку из рюмок на кухне, перебираются на балкон, сидят на холодном полу, говорят о всяком. Далее, помнится, Достоевский закурил. А после… Поцеловал его?       События минувшего дня в точности отобразились перед глазами. Чёрт, они ведь и правда целовались там, на балконе. Всё было по-настоящему, это не очередная больная фантазия влюблённого идиота. Фёдор поцеловал Колю первым, а тот ответил. С одной стороны, Гоголь был безумно счастлив. С другой же… Коля ведь действительно влюблён в Достоевского, так что его действия здесь вполне понятны. А что тогда с Фёдором? Какие были у него мотивы? Николай вспомнил, как серьёзно он посмотрел на него, задавая тот самый вопрос в ответ на очередную дурацкую реплику. Почему Достоевский поцеловал его первым?       До погружённого в свои мысли Гоголя не сразу донеслись звуки шагов. Однако, расслышав их, парень резко подпрыгнул на месте, мгновенно погасив зажигалку. Через секунду на кухню зашёл Фёдор.       — Добрейшее, блять, утречко, — Достоевский сонно потёр глаза и посмотрел на друга. — Чего это ты такой дёрганый?       — А? Нет, ничего, — Николай вздохнул. — И тебе доброе утро.       Гоголь спросит Фёдора о том, что произошло, обязательно спросит. Может, сегодня вечером, но точно не прямо сейчас.

***

      Вскоре после того, как парни сели пить чай, домой с дачи вернулась мама Гоголя. И она была нисколько не удивлена, увидев на кухне Фёдора, а в мусорном ведре — две пустых бутылки из-под водки. Может, только несколько разочарована, но не более.       — Послал же мне Бог сына-алкоголика… — бурчала женщина себе под нос, выкладывая продукты из дачной сумки. — Весь в отца, весь в отца…       — Эй, мам, я вообще-то здесь и я всё слышу, — голос Николая прозвучал, кажется, несколько обиженно. Достоевский же, глядя на это, еле удерживался, чтобы не засмеяться в голос.       — Вот и послушай, полезно тебе будет, — женщина обернулась и посмотрела на сына. — Мать вон с дачи приехала, а он даже не предложил помочь разобрать сумки. Иди отсюда, чтоб глаза мои тебя не видели!       Гоголь закатил глаза и удалился с кухни, Достоевский пошёл за ним.

***

      Спустя пару часов, бездарно потраченных на листание мемов в соцсетях, они решили, что Гоголю стоит начать собираться. Парень по-быстрому закинул в рюкзак кошелёк, зарядку для телефона и зажигалку. Что ещё нужно человеку, который завтра собирается умереть?       — Ну что, нам пора? — Достоевский, который до этого сидел на кровати друга, поднялся и подошёл к двери.       — Да, наверное… — тяжело вздохнул Гоголь. Закрывая за собой дверь комнаты, он вдруг остро осознал, что никогда сюда не вернётся. И маму свою тоже больше не увидит. Но, как он уже говорил, у всего есть цена. Правда ведь?       Пока они обувались, в прихожую вошла мама Николая.       — Мальчики, а вы куда? — возмутилась она. — Вы ведь ещё даже не позавтракали!       — Мам, мы это, к Фёдору пойдём, — завязав шнурки на кедах, Гоголь поднялся. — У него родителей не будет дома сегодня.       Достоевский открыл дверь и перешагнул за порог квартиры. Николай уже было собрался последовать за ним, но в последнюю секунду опомнился. Обернулся и посмотрел на маму. А в следующее мгновенье подлетел к ней и заключил в объятия.       — Коленька, дорогой, что с тобой? — женщина обняла сына в ответ, сцепив руки за его спиной.       — Мама, я… — Гоголь чувствовал себя так, будто скоро расплачется. — Я просто хочу, чтобы ты помнила, что я люблю тебя, несмотря ни на что, ладно?       — Хорошо, хорошо, — она выпустила сына из объятий, и тот ей улыбнулся. — Ну всё, идите, развлекайтесь.       Гоголь пулей вылетел из квартиры, а затем и из подъезда. Он уже не мог сдерживать слёзы: они лились из его глаз бесконечным потоком, не собираясь останавливаться.       Достоевский, вышедший из подъезда следом, поспешил обнять друга. Коля не сопротивлялся. У него попросту не было на это сил.       — Я только что… — парень чуть ли не задыхался от накатившей тревоги. — Я только что видел её в последний раз, понимаешь?       Объятия Фёдора стали ещё крепче.       — Тише, тише, успокойся, — он медленно гладил Николая по спине, — я всё понимаю. Но ты справишься с этим, знаешь? Всё будет хорошо.       — Да, — Гоголь снова всхлипнул, — наверное, ты прав. Мы справимся с этой задачей, я думаю.       Ещё несколько минут они молча стояли так возле подъезда. Коля тихо плакал, Фёдор продолжал обнимать его. Гоголь любил его за то, что он всегда был рядом в нужные моменты, поддерживал и помогал выбраться из тяжёлой ситуации.       Вскоре, однако, Николай успокоился. Тогда парни расцепили объятия и продолжили путь к дому Фёдора. Они разговаривали на разные темы и смеялись над шутками друг друга, будто простые подростки. И для стороннего наблюдателя они были совсем не похожи на тех, кто собирается завтра устроить стрельбу в школе.

***

      Ненависть к людям была вечным спутником этих двоих ещё со времён начальной школы. Сначала она была лёгкой и не повсеместной, проскакивающей лишь в редкие моменты. Это случалось тогда, когда несколько мальчиков из их класса попытались вырвать волосы на голове Гоголя, потому что они посчитали его шевелюру чересчур длинной для мальчика (а в то время у него было даже не каре), когда те же ребята порвали энциклопедию Достоевского о космосе, которую он так долго просил у мамы, когда они издевались над Федей и Колей за их внешний вид. Дети порой бывают очень глупы, и двум друзьям известно это не понаслышке.       Следующие звоночки ненависти появились уже в более старшем возрасте. Парни думали, что одноклассники, должно быть, несколько поумнели и решили перестать доставать их. К сожалению, данное мнение оказалось ошибочным. Наезды на них продолжались, а поводы находились всё более странные. Гоголь и Достоевский не играют в популярные компьютерные игры? Не любят футбол? Не встречаются с девушками? Не хотят общаться ни с кем из класса? Всё время проводят только вдвоём? Читают вместо того, чтобы устраивать шумные тусовки? Осуждению со стороны сверстников подвергалось абсолютно всё, что они делали и чего не делали. Сначала это раздражало до скрежета зубов, нередко подобные наезды заканчивались драками. Победителем чаще всего не выходил никто: в конце обе стороны оставались с разбитыми губами, носами, рассечёнными бровями, небольшими синяками, но никогда не было чего-то серьёзного. Фёдор с Николаем, если честно, драться совсем не любили, но когда какие-то идиоты не воспринимают нормальных слов и первые накидываются с кулаками, то что ещё остаётся, кроме как дать отпор? Быть избитыми, знаете ли, тоже особо не хотелось. Но даже донесение информации до сверстников привычным им путём никогда не срабатывало. Наезды продолжались и продолжались. Порой казалось, будто им нет конца. Этих людей они уже не просто не любили, а искренне ненавидели.       В старших классах положение дел несколько изменилось. Придирок к Гоголю и Достоевскому стало меньше, что, естественно, не могло не радовать. Зато вокруг стали происходить другие отвратительные вещи. Парня из параллельного класса затравили и довели до самоубийства, двое старшеклассников попытались изнасиловать девушку прямо в школьном туалете, а их одноклассники толкали траву двенадцатилеткам. Таких случаев было бесчисленное множество. И ведь, казалось бы, они из категории тех людей, которым вообще на всё плевать, но даже у них подобного рода новости вызывали лишь отвращение и ненависть к сверстникам. И Гоголь, и Достоевский были далеко не паиньками, но осознавали, что творить такие вещи — это действительно дикость.       Последняя парта третьего ряда по традиции сохранялась за ними ещё со времён начальной школы. У этого места было несколько преимуществ. Во-первых, списывать, сидя на таком месте, не составляет особенного труда. Во-вторых, во время урока учитель чаще всего общается только с передними партами, а на задних можно было делать всё, что душе угодно. В-третьих, с последней парты было неплохо слышно, о чём переговариваются одноклассники. Хотя, справедливости ради, данный аспект был скорее минусом, чем плюсом. Парни из их класса часто собирались рядом и обсуждали, как кто-то из них трахнул пьяную девушку на вписке несколько дней назад, или какой шлюхой была чья-то бывшая, которая, подумать только, посмела уйти от такого «замечательного» парня. Зачастую они просто поносили тех, кто им не нравился. Глупо. Эти идиоты с каждым днём бесили всё больше и больше. Девушки тоже раздражали. Не так сильно, как парни, но всё же. У них главным предметом обсуждения становилась любая, кто хоть немного не вписывалась в общественные стандарты. Они гнобили полных, гнобили слишком худых, гнобили тех, кто не красился или красился слишком много, тех, кто одевался не по моде, а по своим личным предпочтениям. Их одноклассницы думали, что у них есть право осуждать тех, кто не соответствует их требованиям. Очевидно, рассуждать здраво ни одна из них не умела. Эта глупость невероятно бесила.       И такие случаи встречались не только в школе, но и везде: куда бы они ни пошли, там обязательно будет хоть одна такая мерзкая личность. Начинало казаться, что все желания их сверстников ограничивались стремлением напиться и потрахаться. Но Николай и Фёдор ни разу не видели, чтобы кто-то из этих людей взял в руки книгу. Они не интересовались ничем, абсолютно ничем, кроме развлечений. Все их разговоры сводились к осуждению тех, кто хоть немного отличается. Стадо. Отвратительное, гнусное, гадкое стадо, которое только и повторяло всё за другими. Никто из них не имел даже собственного мнения и взгляда на мир. В них не было ничего своего, ничего индивидуального, за что можно назвать этих людей личностями. Гоголь и Достоевский презирали это. На сверстников двое друзей смотрели свысока, и, должно быть, имели полное право. Они считали всех их ограниченным, безнравственным стадом, толпой пустоголовых уродцев, не имеющих ничего за душой. Идиоты. Кретины. Болваны. Олухи. Всё, что они делают, так это бездарно тратят свою жизнь на мнимые развлечения, никак не желая развиваться. Пропащие люди. Поколение мудаков и уёбков, не ценящих данную им жизнь. Они попросту не достойны этой самой жизни. Потому-то Николай с Фёдором собирались убить их, убить их всех. Они желали избавить мир от этого вопиющего безрассудства. Друзья не считали, что совершают страшное преступление. Они мнили себя некими ангелами смерти, пришедшими в этот мир, чтобы очистить его, избавить от мерзких людей, не приносящих пользу и губящих общество. Безрассудство, наглость и скудоумие были вечными спутниками их сверстников, и за всё это они должны быть наказаны. Фёдор и Николай обязаны им за всё это отомстить.

***

      Первым, кому в голову пришла идея устроить стрельбу, был Достоевский. Он подумал об этом, когда в очередной раз курил на балконе глубокой ночью. И чем больше он размышлял об этом впоследствии, тем привлекательнее казалась ему идея. Несколько дней спустя он не выдержал и поделился своими соображениями с лучшим другом, предложив тому быть напарниками в таком важном деле. Гоголь выслушал доводы Достоевского, которые казались на удивление весомыми. Он и сам был согласен со всеми утверждениями Фёдора, но вот о том, как решить эти проблемы, никогда не думал. А тут выход из ситуации тебе предлагают прямо на блюдечке. И Николай, естественно, изъявил желание поучаствовать.       С того дня прошло около трёх месяцев. Они много обсуждали грядущее нападение, и по мере продумывания план обрастал новыми и новыми деталями. Теперь уже нельзя было назвать их идею какой-то абстрактной мечтой, сидящей в закромах сознания. Это полноценная инструкция к действию, которую друзья собирались исполнить от начала до конца. В серьёзности их намерений сомневаться стало невозможно: они даже назначили точную дату. Что удивительно, чем ближе был тот самый день, тем меньше они волновались о том, как всё пройдёт. Фёдор и Николай были твёрдо уверены, что они справятся. Что их миссия по возмездию будет выполнена. Что мир обретёт долгожданную свободу.

***

      Отец Достоевского работал в силовых структурах, да и к тому же коллекционировал оружие, так что достать вооружение было не так сложно. На стенах в его кабинете висело три красивейших сабли, по ящикам стола распиханы ножи с резными рукоятками, а в углу рядом с рабочим столом стоял сейф. Там отец хранил всё огнестрельное оружие и боеприпасы к нему. Именно этот сейф и был нужен Фёдору и Николаю. Достоевский, естественно, не дурак, и давно уже выяснил, с помощью какого пароля можно вскрыть железный ящик. Дело оставалось за малым — всего лишь дождаться, когда отца не будет дома, и выкрасть из сейфа два автомата вместе с пулями. Сейчас он временно пребывал в командировке, так что было это легче лёгкого. Посему, оказавшись в квартире Фёдора и дождавшись, когда его мать уедет на ночное дежурство в больницу (тяжело быть медиком), они провернули задуманное.       Был уже поздний вечер, Гоголь и Достоевский давно заполучили оружие и разобрались с боеприпасами. Всё необходимое для завтрашнего дня было подготовлено: автоматы упакованы в спортивные сумки, одежда отложена, план обговорен в тысячный раз. Дороги назад уже нет и быть не может.       Двое друзей стояли на балконе и молча курили, наблюдая за ночным небом. Гоголь все ещё думал, как бы ему расспросить Достоевского о вчерашнем поцелуе. Было страшно, невероятно страшно. Вдруг он вообще ничего не помнит? Вдруг посчитает, что Николай это всё придумал? Вдруг обвинит его в чём-то? Но чем больше Гоголь думал об этом, тем сильнее становилось его любопытство. И в какой-то момент оно одержало верх над здравым смыслом.       — Федь, мне вот всё интересно, — Коля на считанные секунды замолчал, делая затяжку, — для чего ты поцеловал меня вчера ночью?       Достоевский закашлялся. Мысли в его голове заметались с дичайшей скоростью. Такого вопроса он не ожидал.       — Так ты… Ты всё помнишь? — парень повернулся и посмотрел на товарища, в его глазах читалось волнение.       — Веришь ты мне или нет, — Николай сделал ещё одну затяжку, — но я весь день хожу с мыслью о том, как бы расспросить тебя об этом. Так почему же? Чего ради ты это сделал?       Фёдор молчал, наверное, с минуту, уставившись в одну точку и периодически делая глубокие затяжки. Когда Гоголь уже начал было волноваться, тот вдруг заговорил.       — Уверен, что хочешь знать? — Фёдор снова посмотрел ему прямо в глаза.       — Да, говори давай, — Коля продолжал наблюдать за ночным небом. Сегодня оно невероятно красивое.       Замешкавшись на какое-то время, Фёдор всё же решился. В конце концов, все равно они оба умрут завтра, так что какой смысл продолжать скрывать?       — Я, кажется, влюблён в тебя, — невесело усмехнулся Достоевский. — Последние два года.       В ответ раздался истерический смех.       — Ты, блять, не поверишь в то, что я тебе сейчас скажу, — улыбка психопата не сходила с лица Гоголя, — но я тоже. Я люблю тебя уже года три, чёртов ты придурок.       Рука Достоевского вновь потянулась к пачке, чтобы достать очередную сигарету.       — Меня, знаешь, вот что ещё интересует, — Николай наблюдал за тем, как Фёдор затягивается, — почему ты не потрудился сообщить мне об этом раньше?       — Я боялся, — тяжело вздохнул Достоевский, — что ты передумаешь и решишь отступить от нашего плана. Это стало бы настоящей катастрофой, — парень отвернулся к окну и снова залюбовался ночным небом. — Встречный вопрос, кстати: почему не сказал ты?       — Переживал, что разрушу нашу дружбу, — Гоголь продолжал печально улыбаться. — Знаешь, за всю жизнь ты был единственным, с кем я смог подружиться и хоть как-то наладить отношения. Я думал, что ты будешь ненавидеть меня, узнав о том, что я чувствую. Глупо, наверное, но что поделать.       — Пиздец, — Достоевский потушил сигарету и опёрся спиной на подоконник балкона. — И мы, по закону жанра, выясняем всё это именно сейчас. Идеальный момент. Завтра наступит утро, которым мы умрём, но мы разбираемся с любовными драмами. Даже звучит смешно.       — Тогда то, что я сейчас спрошу, будет ещё смешнее, — Гоголь серьёзно посмотрел Фёдору в глаза. — Могу я поцеловать тебя?       — Боже, ну что за идиот! — Достоевский закатил глаза.       Фёдор притянул Николая к себе за ворот футболки и поцеловал. Коля, естественно, не мог не поддаться. Они целовали друг друга настойчиво, но нежно. У этого поцелуя был тот же привкус Кэмела, но теперь смешанный с давней болью и отчаянием.       Первым отстранился Достоевский. — Нужно ложиться спать, — произнёс он, открывая балконную дверь. — Завтра мы наконец сделаем то, что должны.

***

      Это утро наконец настало. Самое последнее утро в их жизни. Утро, которым они принесут возмездие. Утро, которым они умрут. И хоть весь май был прохладным в этом году, сегодня утром светило яркое солнце.       Достоевский и Гоголь сидели на кухне и пили кофе. Эти кружки кофе тоже были последними для них.       — Знаешь, почему сейчас светит солнце? Это Господь, — Фёдор сделал глоток и бросил ещё один взгляд в окно. — Господь видит, что мы собираемся совершить, и он с нами согласен. Он одобряет наш план, и этот свет — его благословение. Мы — исполнители воли Божьей, понимаешь?       — Более чем, — рот Николая искривился в улыбке. — Мир должен благодарить нас. Мы, блять, грёбанные чудотворцы.       Фёдор достал из пачки две сигареты, одну из которых протянул другу. Они закурили прямо на кухне. Всё тот же Кэмел. Это были последние сигареты в их жизни.       Сборы продлились недолго. Всё самое необходимое было приготовлено ещё с вечера. Покидая квартиру, Достоевский и Гоголь не позволили себе даже оглянуться назад. Перекинув спортивные сумки через плечо, они неторопливо двигались по направлению к своей школе. Погода действительно была замечательная.       Какое-то время спустя они достигли здания школы. Уроки начались пару часов назад. Сейчас там находится очень много людей. Никто из них даже не подозревал, что случится через считанные минуты.       Они на финишной прямой. Отступить уже невозможно. Нужно идти до конца.       На лицах парней расцвели хищные улыбки. Они покажут всем, кто был не прав. Покажут, что безрассудство должно быть наказано.

***

      Ученики сидели на уроках, ничего не подозревая. Кто-то внимательно слушал и записывал за учителем, кто-то рисовал, пропуская всё мимо ушей, кто-то спал на последней парте, кто-то втыкал в телефон. Всё было спокойно. До некоторых пор.       Внезапно с первого этажа раздался шквал звуков: вопли, крики, грохот. И выстрелы. Они услышали выстрелы.

***

      Бег по этажам. Крики людей. Висящая в воздухе паника. Двое парней-убийц. Никому не скрыться. Ученик восьмого класса, попытавшийся удрать, валялся теперь мёртвым посреди школьного коридора.       В крови бушевал адреналин. Поднявшийся шум лишь подстёгивал парней к действию. Спуская курок раз за разом, они чувствовали всё нарастающее удовольствие и наслаждение. Тела раненых и убитых учеников валялись то тут, то там. Николай и Фёдор носились между кабинетами и этажами, стреляя в каждого, кто посмел проявить признаки жизни. Они продвигались всё дальше и дальше, выше и выше, и, кажется, вовсе не собирались останавливаться. На потных лицах убийц красовались широкие хищные улыбки. Гоголь и Достоевский мнили себя ангелами смерти, несущими возмездие. Вся эта ситуация приносила им лишь удовлетворение. Панические вопли учеников и учителей явились сладкой, прекрасной музыкой для их ушей.       Четвёртый этаж — последний. Никто из его обитателей точно не сможет скрыться. Громкий смех нападавших был слышен за километр. Дети забились под парты, не издавая ни звука. Это им не помогло — Фёдор и Николай все равно ворвались в кабинет. Ранен оказался чуть ли не каждый. И так было с каждым классом.       Вот она — конечная. Они ворвались в вечно пустующую библиотеку на верхнем этаже. Достоевский запер дверь на ключ (Гоголь даже спрашивать не стал, где он его добыл). Они были здесь одни.       — Что ж, — Николай улыбнулся, однако эта улыбка выглядела больше как оскал, — полагаю, прямо сейчас и мы должны умереть?       — Да, именно так, — на покрасневшем лице Фёдора расцвела кривая ухмылка.       Они направили автоматы друг на друга.       — Есть что-то, что ты хотел бы сказать напоследок? — Достоевский скептически поднял бровь. — Говори, пока не поздно.       — О, я уже высказал всё, что хотел, — Гоголь смотрел напарнику прямо в глаза. — Лишь напомню, что я люблю тебя. И я рад умереть вот так, от твоей руки.       — Я чувствую то же самое, — взгляд Фёдора был серьёзен. — Мы совершили то, чего так долго жаждали, то, о чём просил нас Господь. Мы покарали бесполезных грешников, и мы обязательно попадём в Рай. Там наша с тобой любовь будет жить вечно.       Они одновременно спустили курок. Пули попали каждому прямо в сердце. Смерть наступила почти мгновенно. Безвольные тела упали на пол.

***

      В тот же день информация о происшествии просочилась в массмедиа. Пользователи интернета активно обсуждали и нападение, и его зачинщиков. Убийц гнобили почти все, однако изредка находились оправдывающие их экземпляры. Общество было потрясено этим отвратительным поступком.       Тяжелее всего пришлось семьям погибших. В морг поступили двадцать семь хладных трупов, а совсем недавно это были ещё живые подростки. Люди со своими мечтами, мыслями, увлечениями, планами на жизнь. Теперь их планам не суждено сбыться уже никогда. Раненых оказалось ещё больше — кажется, человек пятьдесят или около того. Никто не знал, как скоро все они смогут покинуть стены больницы.       И виновники этого безобразия — два ополоумевших юноши, решивших, будто могут решать, кто имеет право жить, а кто — нет. Они возомнили себя чёртовыми палачами, ниспосланными Господом. Достоевский и Гоголь даже думать не желали о том, сколько жизней окажется сломано из-за их действий. Они считали всех вокруг себя омерзительными и низкими, хотя сами в итоге оказались ничем не лучше.       Но этим двум парням было глубоко наплевать на то, что скажет про них общество. Особенно сейчас, когда их трупы тоже доставлены в морг.