Морник

      Бакуго думает, что ханахаки — это гребаная хрень, и болеть этой хуетой будут только такие же гандоны, как и его ублюдок-отец. Думает он так ровно до того момента, пока не начинает блевать в школьном туалете зелёным морником, выплёвывая заодно с лёгкими и свою гордость.        Да кто блять вообще заразил его этой хуетой?!       От кислого привкуса во рту хотелось блевать ещё больше. «Никакая это не любовь, — думает Бакуго, безжалостно смывая зелёные цветы в унитаз. — Простое отравление». «Простое отравление» повторилось и на следующий день, сразу после того как тупорылый Деку стоял перед ним на коленях и размазывал руками сопли. Бакуго хохотал над его тупым выражением лица до слёз, а потом внезапно снова почувствовал это. Самое хуёвое чувство из всех возможных. И вроде бы голод, и вроде бы насыщение.       Бакуго не стал в этом разбираться. Толкнул со всей силы Деку, пнув куда-то под рёбра — какого хера не скулишь, а? — случайно задержав взгляд на блядских зелёных волосах дольше положенного и отправился домой, потому что, чёрт возьми, он не собирается блевать ебучими цветами среди улицы на глазах ебучего Мидории. От мысли об этом придурке затошнило сильнее. И блевал он сегодня тоже сильнее, слезящимися глазами рассматривая ебаные зелёные цветы. Горло дёргало судорогой и, ещё чуть-чуть, Бакуго был уверен, и из него бы вышел целый горшок этого морника. Хоть на подоконник ставь, да поливай по утрам, любуясь этой ебучей розовозелёной картинкой.        Какого хера в глазах мерещится этот утырок?!       «Тот утырок» мерещился ему всю ночь. Бакуго кажется, что в жизни ему худшего кошмара не снилось, потому что кое-кого ему и в жизни хватало, но что-то меняется — или это он меняется — и на утро он просыпается со стояком. Бакуго было шестнадцать. Подумаешь стояк. Только не тогда, когда всю ночь снились ебучие зелёные кудряшки на ебучем лице Мидории с веснушками. Бакуго понимает, что что-то не так, когда тут же принимается блевать.       Мама кричит что-то из кухни. Что-то из ты-проснулся?! Да, мама, — отвечает Бакуго, сдохни Деку, думает Бакуго. Мама приготовила острую лапшу, от которой привкус зелени во рту притупился, а Деку пришёл в школу под ручку с сучкой Ураракой, у которой на лице было написано о-мой-Бог-я-так-тебя-люблю. Бакуго затошнило от отвращения и он весь день просидел уткнувшись в телефон, убивая зомби и горя желанием разбить лицо Деку до кровавых ошмёток.       За школой он толкает его к стене, обступает со всех сторон, закрывая и не давая не-единого-шанса выбраться. Бакуго чувствует адреналиновую радость от мысли о том, что они с Деку сейчас одни. Нет сучки Урараки, Киришимы с его не-смешными подколками и двумордого Тодороки. Одниодни, думает Бакуго. Руки тянутся к плечам. Плечи у Деку костлявые, тонкие, но не настолько, чтобы спутать его с девчонкой и макушкой достаёт Бакуго до носа. Мажет ебучими зелёными волосами по лицу, пахнет каким-то цветочным шампунем и, Бакуго не уверен на сто процентов, но он, кажется, умер.       Потому что в груди копошился морник. Потому что вот он, вот здесь, беспомощно копошится Деку.       Бакуго понимает кто его отравил. Кто его заразил этой ебучей болезнью, от которой он каждое утро блюет как не в себя, считая этот ебучий морник на раз, два, раз, два… дошёл до тысячи раз двадцать. Бакуго подавляет желание подорвать неудачника напротив. Подавляет желание стянуть с него бесформенную школьную форму, втянуть в себя и приклеить. Бакуго мысленно беспомощно кричит, пока в реальности избивает его, потому что Деку слабак, ни на что неспособный беспричудный слабак.       Пускай, думает Бакуго, это пройдёт, думает Бакуго.       Черта с два.       Бакуго, кажется, умирает. Бакуго трудно дышать, потому что Деку на него не смотрит. Деку его ненавидит. Боится. Хватает ртом воздух, стоит только приблизиться. А чего ты ожидал? — говорит голос внутри.       Что он увидит, размышляет Бакуго. Что я не хотел. Я не этого хотел. Я хотел другого.       Я хотел его. Я хотел быть с ним.       Просто быть.       Наверное, принимать факт того, что тебя не могли любить в ответ — слишком больно. И унизительно.       Бакуго, всё-таки понимает, что любит. Что наблюдает исподтишка, запоминает любую деталь, предугадывая любую эмоцию, реакцию, улыбку — конечно же, обращённую не к нему. Представляет прикосновения, добровольные, не в желании оттолкнуть. У него нет вопросов о том, почему его любовь не взаимна. Бакуго не глупый. Бакуго знает, какой он ничтожный. Бакуго знает, что его бы любви хватило на двоих.       Бакуго сумасшедший и жестокий. И раньше ему казалось, что эти два качества помогают ему жить.       Сейчас они убивают его изнутри.       Бакуго хочет блевать каждую гребанную секунду. Хочет вытащить из лёгких цветок и повесить на нём Мидорию, застрелившись следом самому. Зелёный теперь мерещится повсюду. Проблема была в том, что Бакуго прекрасно осознавал — его история не закончится счастливым концом.       Его история даже не начиналась.