Угораздило

      Он бежит. Удирает, что есть мочи, виляет между низеньких домов и расставленных телег с высокими кипами свежего сена, проворно ныряет в лес, надеясь, что если редкие осины и не скроют его из виду, то хотя бы задержат преследователей.       Хлёсткие ветви бьют по рукам и лицу, колючки цепляются за волосы, осот царапает лодыжки. Дыхание уже давно сбилось, сердце колотится где-то в горле — то ли от страха, то ли от погони, — в ушах набатом стучит кровь, кажется, ещё чуть-чуть — и грудная клетка просто взорвётся. На секунду Барт останавливается и сгибается, упирая руки в колени. Ноги не держат, крупные капли пота стекают по лбу и шее, прячась под воротом рубашки, лёгкие горят огнём. Краем глаза уловив какое-то движение, он выпрямляется, собираясь с духом — потому что если будет тут прохлаждаться, гореть огнём будут не только лёгкие, — и снова бросается в бегство.       Старая хижина, наполовину разрушенная, наполовину скрытая в зарослях высокого сорняка, скроет его. Никто не знает об этом месте. Он никому о нём не рассказывал. Никому, за исключением Марко. Внезапная мысль заставляет сердце сжаться от боли и обиды. Он доверился Марко, хоть и знал, что не должен был, он открылся ему, думая, что тот открылся ему в ответ, повёлся на красивые речи, хоть там и не было ничего такого, о чём не поёт каждый второй служитель Господа. Горький смешок непроизвольно срывается с его губ, тут же отдаваясь колющей болью в боку. Какой же он дурак, Господи, какой дурак! Ведь сам выдумал себе эту сказку, вообразив, будто она может завершиться счастливым концом, сам нарисовал себе принца — да и из кого! Из кардинала Святой Римской Церкви! Тут даже горечи взяться неоткуда — сам виноват. Однако осознание, что всё это время Марко лишь притворялся, втирался в доверие, выуживал у него информацию, заставил поверить, будто любит и не причинит вреда, а потом сдал его не абы кому, а самому Его Святейшеству Папе Римскому… ну уж нет! Не будет он думать о Марко! Барт со злостью моргает, прогоняя непрошеные слёзы, и смахивает волосы с лица.       Ноги сами несут его знакомыми тропинками к старой хижине. Погони больше не видно, стихают крики обозлённых горожан, и напряжение, сковавшее тело, постепенно спадает. Несколько дней будет прятаться, решает он, а после, когда волнения стихнут, пойдёт в другой город. Может, присоединится к бродячим музыкантам или цирку, или притворится лекарем, или уйдёт в Уэльс. Или в Шотландию — весь мир будет как на ладони.       Он чувствует неладное ещё не дойдя до поляны — слишком ярко, слишком шумно, слишком много запахов. Сердце снова начинает стучать где-то в голове. Он знает, что это значит. Сглотнув ком, вставший в горле, он оборачивается, прекрасно осознавая, что попался в ловушку, как мотылёк, полетевший на свет. Горожане, потрясая кто чем горазд — факелами, вилами, топорами, — окружают его, отрезая все пути к отступлению, и последняя надежда стремительно тает. Он снова всё выдумал — выдумал сожаление, мелькнувшее во взгляде Марко, когда толпа ворвалась в дом, выдумал дрожание его голоса в тихом коротком «Беги». О да, правдой оказались рассказы Марко о детстве, он действительно непревзойдённый охотник — сказал бежать и дал ему фору, после чего раскрыл всем его тайное место. Загнал его, как глупого зайца. Барт громко смеётся, прямо-таки заливается смехом, закидывая голову к небу, делясь этой шуткой с Богом — пусть тоже посмеётся. И пусть возгордится, каким одарённым оказался сын его.       Горожане смотрят на него с опаской, ожидают, что он превратится в демона, в сына Сатаны, в любовника Дьявола, в исчадие ада, нашлёт на них порчу, мор и чуму, а он лишь хохочет, будучи не в силах остановиться. Очень скоро их страх снова перерастает в злость, и вот уже мясник, с которым он премило болтал буквально этим утром, связывает его, как свинью на убой. Барт поочерёдно заглядывает в лицо каждому из них. Сапожник, чьей единственной корове он помог не умереть, разрешаясь от бремени, держит факел. Погонщик скота, которому он нередко составлял компанию в долгих прогулках по полям, молча глядит на него сверху. Трактирщик, чью дочь он вытащил из реки, не дав захлебнуться и утонуть, грубо дёргает узлы, чтобы убедиться, что сбежать Барту не удастся. Все как один, горожане отворачиваются, когда он смотрит на них, не позволяя зелёному ведьмовскому взгляду встретиться с их собственным.       Его волокут, как мешок с зерном, не давая возможности даже на ноги встать, — какая разница, сжигать ведьму целой и невредимой или уже немножко потрёпанной. На городской площади людей скопилось ещё больше. Одни толпятся у домов, из окон которых любопытно выглядывают дети, другие кружат у уже сложенного костра. Возвращение мужей с пленённым Бартом встречают бурно — давно в их крае не было такого представления.       Его привязывают к столбу, верёвки, обвивающие руки, шею, талию и ноги, жалят подобно змеям, врезаются в кожу, трут до крови. Он всё ещё не теряет надежды вырваться, но сил нет, и всё, что остаётся, — безвольно повиснуть на столбе, отдавая себя в руки толпы и Господа. Костёр не поджигают, чего-то ждут, будто подходящее время ещё не настало, — то и дело подкладывают сено и возбуждённо шепчутся, оглядываясь по сторонам. Казнь затягивается, и некоторым становится скучно. Толпа мальчишек решает поразвлечься, и первый брошенный камень угождает Барту в голову — глаза застилает кровь, стекающая по виску.       Наконец, ажиотаж достигает апогея. От толпы отделяется фигура, горожане почтительно расступаются, склоняясь перед ней. Барт медленно откидывает потяжелевшую голову и даже сквозь застилающую глаза кровь видит ослепительно-белый образ, который ничто не в силах испортить — ни испачканный в грязи подол сутаны, ни выражение высокомерного безразличия на лице, ни ледяные, практически прозрачные глаза, внимательно изучающие Барта в попытке понять, отчего же столько шума. Анджело Медичи окружает незыблемый ореол света, неясно только, оттого ли, что он — Папа Римский Лев Х, или оттого, что он был рождён Медичи.       — Помолись перед смертью Господу Богу нашему, моли его об искуплении грехов, — практически беззвучно молвит Папа и, когда Барт демонстративно упрямо сжимает губы, прищуривается. Минуту спустя, так и не дождавшись молитвы, Папа величественно кивает, давая знак трактирщику.       Барт наблюдает со странным греховным облегчением, как первый факел летит ему под ноги. Сену много и не надо, костёр разгорается в считанные мгновения, и ветер лишь благоволит тому. Жар окутывает его, опаляет ресницы, лижет кончики пальцев. Глаза слезятся от дыма, грудь горит и распирает изнутри. Барт откидывает голову назад, пытаясь поймать хоть каплю воздуха, и снова встречается взглядом с ледяными глазами Папы. Хотя нет, перед ним, скорее всего, Анджело Медичи, — во взгляде Папы не должно быть столько холода и ненависти, даже если он направлен на приговорённого к сожжению ведьму. Нет, это личное. Анджело наблюдает за ним, языки пламени пляшут, окрашивая его светлые волосы в рыжий: ни дать ни взять ведьма — такая же ведьма, как и он сам.       Да уж, думает Барт, морщась по мере того, как жар становится всё горячее и ближе, угораздило же влюбиться в кардинала! Да и мало того, что кардинала, так ещё и Медичи! Жил себе спокойно, радовался цветению вереска и пению птиц по утрам, а тут приехал Марко — и вот нате, враг в лице самого Папы Римского!       Тьма ночи разгоняется всполохами пламени и разлетающимися в стороны искрами. Перед рассветом темнее всего, но костёр озаряет площадь так, что становится светло, будто днём. Языки пламени всё настойчивее лижут кожу. Барт больше не может сдерживаться и кричит.       — Не-е-ет! — разносится по площади оглушительный крик, и, с трудом разлепив глаза, он видит Марко.       Тот бросается к нему — без этой своей кардинальской сутаны совсем как мальчишка, — протягивает руки, кричит, его лицо искажено страхом и агонией боли, будто это он, как свеча, плавится на костре, и расстояние между ними настолько ничтожно, что стоит лишь Барту протянуть руку — и будут они гореть вдвоём. Но Марко удерживают, оттаскивают силой трое мужиков, и Анджело, скрипя зубами, отвешивает ему хлёсткую пощёчину.       — Нет, нет, нет, перестаньте, — продолжает кричать Марко.       К горлу Барта подкатывает ком.       — Нет! — эхом повторяет он и рывком садится на кровати.       Тусклый свет солнца только начинает пробиваться в незанавешенные окна, но уже слышен ленивый ропот просыпающегося мегаполиса — гудят и сигналят машины, ругаются дворники, истошно вопят дворовые коты. Салем лениво поднимает чёрную голову и, навострив уши, вопросительно смотрит на него жёлтыми глазами. Сердце колотится, как бешеное, грозя вот-вот вырваться из груди. Барт глубоко вдыхает и медленно выдыхает, убеждая себя, что это был лишь глупый сон и не больше, но саднящее чувство в груди не проходит.       — Доброе утро, ранняя пташка, — сонно бормочет Марко и, повернувшись, смотрит на него с хитрым прищуром. Не получив в ответ ни улыбки, ни приветствия, он хмурится и садится, прижимаясь бедром к бедру Барта. — Что-то не так?       Марко приподнимает его голову за подбородок, заглядывает в глаза, словно читает его, как открытую книгу.       — Просто дурной сон, — отмахивается Барт, вымученно улыбаясь, и подаваясь вперёд, чтобы поцеловать Марко в уголок губ.       — Расскажешь? — пропуская сквозь пальцы его спутанные волосы, предлагает тот, обдавая шею горячим дыханием.       — М-м-м, — тянет Барт, жмурясь от приятных ощущений и чувствуя, как кожа покрывается мурашками. — Ну ладно, только не смейся.       И он рассказывает, стараясь не упустить ни единой детали и передать всё, что чувствовал.       — И ты меня предал! Рассказал обо мне! Ещё и сообщил, где я прячусь! — наиграно возмущается он, осуждающе глядя на Марко, но прекрасно понимая, что во всём этом виновато лишь его воспалённое подсознание.       — Я бы никогда!.. — начинает Марко, но Барт накрывает его рот ладонью и продолжает рассказ.       — И вот стоит твой братец, типа Папа Римский, смотрит, как я жарюсь на костре, как индейка…       — Неужели вчерашнее знакомство с Анджело произвело на тебя настолько неизгладимое впечатление? — прыскает Марко, умело притворяясь, будто закашлялся.       Барт смеряет его уничижительным взглядом.       — Да я уже вчера во время этого ужина чувствовал себя подпалённой курицей! — выдаёт он на одном дыхании. — Анджело же с тобой носится, как наседка! Будто не братец, а мать, честное слово, как тебя вообще угораздило с его собственническими замашками из Флоренции в Англию сбежать! И вообще, — выдохнув, ворчит он, — мог бы и предупредить, что мы идём в «Капеллу», я бы хоть оделся поприличнее! Мне от этого такие кошмары, наверно, и снятся!       — Прости, но он же Медичи, а Медичи едят только в лучших ресторанах, — Марко пожимает плечами. — И это неправда, никакая он не наседка, — заметив недоверчивый взгляд Барта, он уточняет: — Просто любит всё контролировать!       — Просто он тиран! — язвительно передразнивает Барт, по-ребячески показывая язык, но тут же возвращается к рассказу. — Потом уже горю я, значит, на костре, и слышу истошное «Не-е-е-е-е-ет!», вижу — ты бежишь меня спасать. Отрёкся, значит, от Бога, сбросил свою красную сутану — решил, видимо, что лучше вместе сгорим, чем будешь всю жизнь с таким грехом на душе жить, — ехидно усмехается он, с удовлетворением наблюдая, как брови Марко от удивления ползут вверх. — Ладно, просто бежишь меня спасать, но тебя останавливают, а братец, то есть Папа, отвешивает тебе смачную пощёчину.       — Вот это уже больше на правду похоже, видел бы ты, как мы в детстве дрались, — кивает Марко и неловко откашливается. — Ну что ж, можно считать, с Анджело ты прошёл боевое крещение, теперь можно знакомить тебя и с отцом.       От этих слов Барта передёргивает.       — О нет.       — О да, — усмехается Марко и, поднимаясь, целует его в макушку. Заметив, что Барт не на шутку напрягся, он подбадривающе — не без доли иронии, конечно, — говорит, исчезая в дверях кухни: — Не переживай, Анджело характером в свою мать пошёл, отец у нас — святой!       — Ну да, ну да, конечно, так я тебе и поверил, — ворчит Барт, направляясь следом.       — Я серьёзно, — Марко играет бровями, ставя перед ним на стол чашку горячего чая и тарелку со сладостями. — С отцом познакомишься — и можно жениться!       — Ты поосторожнее, — предупреждает Барт, откусывая печенье. — Я ведь сейчас настроюсь на свадьбу — потом не отвертишься, а если начнёшь увиливать, — сладко улыбается он и пожимает плечами, — кто знает, может, я реально ведьма.       — Тогда, — Марко подходит ближе, смотрит на него с хитрым прищуром. — Придётся тебе искупить свои грехи. К счастью, твой личный кардинал всегда рад помочь в этом деликатном деле.       Марко склоняется и целует его — мучительно долго и жарко, отчего Барт едва ли не плавится и стонет ему в губы. Отстранившись с плутовской улыбкой и чувствуя, что горит не меньше, чем на том костре, на котором его сжигали во сне, он, шутливо жалуясь, выдыхает:       — Угораздило же влюбиться в Медичи!