Познай себя сам

К такому Антуана Гризманна жизнь не готовила. — Vas-y-y-y... — Жерар, мать его, Пике стонет, как отборная блядь, и он совершенно не может отвести взгляд от его красного разгорячённого рта, из которого проистекает этот отчаянно-непристойный звук. Красивее он просто не слышал. Испанец жадно глотает воздух, нетерпеливо ёрзает на накрахмаленных до снежного хруста подушках и побелевшими от напряжения пальцами вцепляется в напрочь измятую простынь. Капелька пота юркой змейкой сползает по его виску, и Антуан нервно сглатывает. Нет, к такому его точно не готовили. Ни агенты, ни бывший тренер, никто. Впрочем, немудрено. Антуан теперь начинает медленно понимать, почему Рамос, ублюдский Рамос, так ржал, когда узнал о его трансфере в «Барселону». Гнида же знает Жери как облупленного. Рамос всегда всё знает. Скотина. — Ублюдок, — Пике как будто слышит его мысли и измотанно выдыхает лавовый пар в потолок, а Гризманну кажется, нет, действительно кажется, что это его дыхание обжигает ему лицо на расстоянии пары метров. Рядом раздаётся короткий смешок. По-лисьи острый, сладкий до невозможного. Гризманну впору блевать сахаром на свои вычищенные до блеска лаковые туфли, но он сдерживает себя. Наблюдает. — J’pas pressé, — абсентовые глаза светятся в полумраке текучим золотом и магической дымкой, и от этого мороз по коже. Это глаза хищника, настоящей гиены — насмешливой и жестокой. Ракитич склоняется над истерзанным, расхристанным Жераром и целомудренно касается губами края его уха, затем слегка дует на промокшие от духоты и возбуждения волосы и погано смеётся, когда Жери, пыхтя и рыча, выдыхает сквозь зубы с грубоватым каталанским акцентом: — Какая же ты дрянь, Иво. Хорват запрокидывает голову и колокольчиковый смех льёт, словно патоку. А потом внезапным взглядом-наскоком режет Антуана пополам. Его глаза так и орут о том, что сладким мальчикам с душою трикстерской верить нельзя. Уж точно не маленьким принцам-странникам. Антуана бросает в дрожь от него. От его деланного равнодушия, когда Иван отворачивается от него и снова всё своё садистки-влюблённое внимание обращает к Жерару. Он чувствует себя чужим на этом балу похоти и разврата, но всё равно никуда не уходит. Просто потому, что это красиво. А Антуан любит всё красивое. Иван порхающе скользит кончиками пальцев по члену Жерара и задушенно-восхищённо шепчет: — T’as une bouche carrément sale. — Ta gueule, — шипит Пике и рукой хватает того за загривок, притягивая к себе. Целует глубоко и жарко. Жадно и зло. Антуан смотрит на это, словно заворожённый, и чувствует, как что-то немыслимое, тёмное, будоражащее поднимается внутри него содовой пеной, стремительно обволакивая желудок и царапая сердце, израненное щелочной хваткой. Это болезненно. Это… Нравится. Антуану нравится Иван, которому всё как с гуся вода. Он хитро щурится и лёгким грациозным движением седлает Жерара, перехватывая инициативу и кусая его за нижнюю губу. Пике на это закатывает глаза и отвешивает несносному хорвату шуточный подзатыльник, а потом набрасывается на него с удвоенным рвением. Антуану нравится это — нравится порывистый Жерар, который тяжёлой махиной нависает над лицом бесстрашного лиса и волчьими клыками пытается выгрызть ему сердце. Сердце, на которое было наложено собственническое эмбарго. Правда Ивана это никогда не останавливало. Даром что своенравный свободолюбивый лис, который любит любить и быть любимым. — Viens ici, le petit prince, — на выдохе шелестит он и, отрываясь от порядком заведённого Пике, бросает на него взгляд приглашающий, но на самом деле приказывающий. Антуан не может отказаться. Новичкам по типу него нужно адаптироваться в новой команде, налаживать отношения с товарищами, изучать их; и плевать, что знаешь их уже много-много лет, что выступал против них сотни раз, что препарировал их слабые и сильные стороны на поле… Теперь нужно посмотреть на них изнутри. Антуан — игрок хороший, дисциплинированный, и он собирается подчиниться этим правилам… Его будто держат под гипнозом, два больших этих глаза и чужая разбойничья ухмылка. Ноги двигаются сами по себе, когда он подходит к кровати и плавно встаёт на неё коленями. Мажет взглядом по лицу Ракитича, спрашивает им, позволено ли ему, и, когда тот одобрительно-снисходительно кивает, склоняется над Жераром и просто касается его губ своими. Только от этого незамысловатого жеста его будто на месте подбрасывает. Потому что Жерар на вкус не как враг. И это открытие шарахает его по голове не хуже какой-нибудь кувалды. А ещё осознание, что другой бывший соперник наблюдает за ними, добавляет огня, и нападающий окончательно теряется в собственных ощущениях. Зато не теряется Пике. Ему, видимо, совершенно не нравится осторожность французского принца, и потому он, колюче осклабившись, спрашивает, глядя ему прямо в глаза: — У тебя язык есть или как? Иван едва сдерживает иронический смешок, но Антуан чувствует его кожей, и это задевает. Его могут называть «маленьким принцем», в конце концов, Сент-Экзюпери — один из его любимых писателей, но никто не смеет недооценивать его. Уж точно не тот, с кем они бились на равных в самом горячем и беспринципном турнире мирового футбола. Как там говорилось — ты навсегда в ответе за всех, кого приручил? Ну что ж, Маленький Принц приручит не только Лиса, но и безрассудного Волка… Он уверенно хватает член Жерара и резко скользит рукой вверх, отчего испанец давится воздухом и начинает тяжело дышать. Его глаза покрыты туманом, поэтому он почти не видит чужого звериного взгляда, зато слышит едкий голос, обволакивающий его пьянящей пеленой: — J'ai des dents. — Кажется, ты его разозлил, Жери, — издаёт короткий хохоток Иван и смотрит на распростёршуюся перед ним картину с каким-то ненормальным интересом — что-то на грани научной дотошности сумасшедшего физика-ядерщика и любопытства мальчика-подростка в пубертатный период. — Аккуратнее, а то без члена останешься. От «Барселоны» не убудет, а вот я очень сильно расстроюсь, — притворно сокрушается полузащитник, пока Антуан пытается понять, как Ракитичу удавалось прятать эту дьявольщину столько лет. Или это он один такой особенный не замечал?.. — Va chier, — ругается Пике, впрочем, совершенно беззлобно. Для этого он слишком возбуждён и слишком доволен вызванной реакцией. В конце концов, сине-гранатовым нужен дерзкий игрок, а этот мальчишка пусть и глядит своими оленьими глазищами так, что хочется отдать ему последние деньги, но характер имеет. И теперь, когда он будет показывать его не на поле матрасников, а здесь — в Каталонии, Жерар рад, что он попал в хорошие руки. Уж они-то с Иваном научат его правильным вещам… — Я бы пошёл, да только твой занят, — парирует хорват, и внезапно повеселевший Гризманн решает подыграть ему и ещё раз на пробу двигает рукой, отчего Жерар начинает тихо и быстро материться, проклиная всё на свете, включая слишком умело адаптирующихся французов и провоцирующих всех и вся хорватов. В это время Иван ловко хватает Антуана двумя пальцами за подбородок и разворачивает к себе, а потом аккуратно целует. Губы у него — жгучее серебро, пахнут почему-то лавандовой карамелью и эстрагоном, и Антуан чувствует в нём хорватскую дичью стать и испанский жар. Это заводит. Весь Иван — как сборник древних незнакомых манускриптов — его хрен поймёшь, но от этого жажда разгадать его лишь возрастает. — Мой свободен, — усмехается он в поцелуй и льдистыми глазами пытается выкорчевать сердцевину непокорного хорвата. Будь же благословен далёкий свободный хорватский народ!.. Иван смотрит строго, ужасающе, угрожающе и остро кусает его за губу, как совсем недавно укусил Жерара. Видимо, Ракитич обожает пускать в ход зубы, либо у Суареса подсмотрел, но как бы то ни было, Антуан стойко терпит, а Иван с долей искреннего уважения кивает ему и жарко выдыхает: — Provoque-moi pas. Последнее слово бьёт его обухом по голове, и его переёбывает. Правильный мальчик Антуан тонет в густом анисовом болоте чужих глаз: он не отрывает взгляд от них, нервно облизывает губы языком и снова проходится ладонью по чужой плоти, задевая розовую головку и вырывая из горла отчаявшегося хоть что-то изменить в своём положении (да что уж там, по правде даже и не пытавшегося) Пике обессиленный рык. — Vous avez dit quelque chose? — спрашивает Гризманн так наигранно-невинно, выгибает изящную пушистую бровь и жжёт глазами похлеще какого-нибудь паяльника. Иван молчит, потому что его как будто лишили дара говорить. Эта наглость, этот напор заставляют его отступить, но он убеждает себя, что это тактический ход, и, не показывая вида, просто стреляет в другую сторону: — А мы думали, что ты уснул, — глумливо посмеивается он, а Пике в ответ смачно показывает средний палец, устало выдыхая: — Не беси его, Иво. Страдаю же я. Ракитич криво улыбается: — Да чего ты заливаешь-то?.. Я знаю тебя. Ты же кайфуешь от этого, Жери. Защитник и не отрицает, парирует довольной усмешкой и расслаблено кивает головой, мол, да, ты прав, абсолютно прав, Иво. А потом поворачивается к французу и шкодливо подмигивает: — Я не просил тебя останавливаться. Антуана бесповоротно клинит на его глазах: если у Ивана это чистейший анисовый абсент, то Жерар льёт на него тягучий ликёр «Блю Кюрасао», и он пропадает. Мир перестаёт существовать в прежней плоскости, и это даже не пугает, у него банально нет на этот страх ни времени, ни сил, ни желания, потому что всё его внимание концентрируется на неприкрытом превосходстве, которое источает мужчина перед ним. Жерар имеет власть, и если у Антуана и была возможность наказать строптивого испанца (читайте: бунтаря-каталонца), то только потому, что так пожелал сам Пике. И это не то чтобы трогает его, просто Антуану хочется принять этот вызов. Его штормит, внутри расползаются паучьи лапы настоявшегося возбуждения, и он им не сопротивляется. Антуан — француз телом и паспортом, но душою — испанец. А все испанцы принимают бой. Он слабо улыбается, не обращает внимания на застывшего в ожидании его дальнейших действий Ракитича и наклоняется ниже. Медленно, до омерзения медленно опускает лицо и замирает прямо над стоящим колом членом. Поднимает взгляд химический и потусторонний. Смаргивает, хлопая длинными пшеничными ресницами, и по-сучьи оскабливается: — Ты пожалеешь об этом. Жерар не жалеет. Или да. Или нет. Он не знает, ему просто некогда думать о такой ерунде, когда безмозглый мальчишка-фейерверк накрывает плотным кольцом губ его головку и без церемоний обводит её кончиком языка, безошибочно находя узкое отверстие уретры. Ему буквально взрывает голову. И сердце, и почки, и печень. И какие там ещё органы есть в человеческом теле?.. Потому что все мысли Пике сейчас вертятся только вокруг собственного члена, на котором так шикарно смотрится Антуан, мать его, Гризманн. Гризманн, который смотрит на него исподлобья и осторожно движется вдоль ствола мягкими рубиновыми губами. У Жерара перехватывает дыхание — больше от картинки, чем от ощущений, потому что ему кажется, что чувства у него атрофировались ещё в то мгновение, когда Иван открыл дверь и пустил в собственный дом того, кого нельзя считать ни врагом, ни другом. Пока Антуан Гризманн для него — неизвестная переменная. Смесь насмешки над хорватскими неудачниками (и плевать, что испанцам не повезло куда больше) и снисходительного подарка-отмщения за них уродам-сливочным. Жерар не привык вешать ярлыки, и поэтому, когда Иван, тлетворно посмеиваясь, говорит, что пригласил новенького-старенького-бывшего-матрасника в их обитель, он думает лишь о том, что идеи Ракитича всегда наполовину безумны и наполовину гениальны. И, пожалуй, горячий влажный рот и терпкий шершавый язык, исследующий каждую венку, каждый его изгиб, убеждают Жерара, что у Ивана всё-таки талант — он знает, как правильно развлекаться. Антуан резко насаживается, почти до упора, отчего у испанца искры сыплются из глаз, и моментально закашливается. Узкое дрожащее горло передаёт точечные вибрации, и это по-особенному приятно, потому что искренне. Иван смотрит на разомлевшего от удовольствия Пике и сглатывает. Гризманн не очень-то умелый, но такой старательный, что от этого что-то щемит в груди. Руки Антуана плавно ложатся на чужую мошонку, ощутимо сжимают и тут же отпускают. Жерар улыбается, словно обдолбанный, а Ракитич не может больше оставаться в стороне… Он хитровыебанной пантерой прогибается в спине и оказывается рядом с занятым чужим членом французом. Когда Иван говорит, то у Антуана все органы внезапно сжариваются до состояния трухи: — T’es à la hauteur, — сладко тянет он, перекатывая гласные на языке, и оставляет цветочный поцелуй у него на щеке. Антуан почти выпускает плоть изо рта, а Иван прижимается тёплыми губами к тазовой косточке Жерара, легко дует на блестящую от слюны кожу и прокладывает дорожку поцелуев-укусов до живота. Одновременно он запутывается пальцами в волнистых светлых волосах и ободряюще поглаживает их с Жери Маленького Принца по голове. Это игра на выживание. И Жерар знает это, потому что с Иваном просто никогда не бывает. У Ивана сердце гиены и беспринципность Дьявола. Ивану всегда всего мало. И он всегда получает то, что хочет, и мнения других как-то не учитываются. Он охотится, и обычно это заканчивается клюквенной кровью его жертвы и сахарной истомой. О, уж Жерар знает наверняка… Как-то на одном из благотворительных вечеров в Мадриде Лука, изрядно охмелевший от ягодного пунша, сказал, что про таких, как Иван, говорят: «Mi o vuku, a vuk na vrata», и, не обращая внимания на озадаченного Пике, спешно удалился — будто выдал государственную тайну, будто выложил все карты на стол. И когда Жерар шерстил все испано-хорватские словари в поисках нужного толкования, забив и на Серхио, и на сокомандников, уткнувшись носом в телефон, его жёстко впечатали в стену пустого коридора и настойчиво поцеловали. Это было яростно и живо, и болезненно, и ядовито, но ему понравилось, а в абсентовых поганых глазах бегущей строкой нёсся верный перевод. Действительно, помяни Дьявола, и он появится… Но сейчас Жерар собирается поцеловать Дьявола осознано. Потому что хочет. Он слегка дрожащей рукой наощупь находит Ивана, кладёт ладонь ему на заднюю часть шеи и упрямо тянет на себя. Иван под его пальцами — раскалённая канифоль, тянется, словно нуга, и блестит улыбкой-усмешкой, словно тростниковая карамель. На вкус он — ежевичное вино. Слишком много игристого и мало жалости. Ракитич вылизывает его рот с каким-то остервенением, проходится языком по эмалевым зубам и пытается протолкнуть его в самую глотку. Опасный аспид. Прекрасный. Но Жерар видел чудовищ и пострашнее, а потому он элегантно перехватывает его шею с другой стороны и ощутимо давит на кадык, и Иван хрипит, а Пике усмехается: не так-то просто его запеленать в свои сети… «Даже тебе, Иво». Иво на это другого мнения. Он сжимает чужой усердный затылок, и снизу принимают это за знак, а потому Антуан расслабляет губы и легко царапает зубами чувствительную плоть. Жерара подбрасывает на месте. Солнечный крематорий расцветает в нём яркими подсолнухами, и пепел осыпается беспощадными лепестками на погребальное ложе. Выкинутая на берег рыба разрывается между двумя Посейдоновыми сыновьями с гарпуном и металлической сетью. Бедная-бедная полуразрушенная рыба… Иван любит всё надломанное. Иван смотрит на Жерара голодным взглядом и выдыхает в самые губы: — J’amerais ben te mettre, — грассированный рычащий звук режет его надвое, и Пике открывает рот, чтобы ответить что-то бессмысленное и вызывающее, но Ракитич оказывается быстрее и хитрее — он горячий паром обжигает ему глотку и языком обводит небольшую трещинку на верхней губе: — Astheure. Жерар не помнит значения этого слова, но что-то ему подсказывает (какое-то внутреннее чутьё и опыт общения с Ракитичем, на самом-то деле), что Иван собирается сделать это без промедления. В принципе потянувшаяся к его заднице рука лишь подтверждает его лингвистическое предположение. Иван заставляет их двоих встать и не церемонится, потому что у них так не заведено, — входит почти без подготовки. Жерар иначе и не желает, но Ракитич замирает и прислушивается к своим ощущениям. Его тело по инерции движется за Пике, и это какое-то новое, странное чувство. Антуан методично отсасывает, а Иван просто слушает эти хрипящие полустоны из испанского горла и влажные, незнакомые звуки двигающихся равномерно губ. А потом кладёт тяжёлые, словно из свинца, ладони Пике на живот и просто гладит, ведёт по рёбрам, по дуге грудины и нажимает большим пальцем на левый сосок. Жерар реагирует мгновенно, поддаётся простым ласкам, и это то, что нравится Ивану больше всего. Просто потому, что Жерар на самом деле нифига не стальной, он не стойкий, он требует тепла и участия: Жерар постоянно мёрзнет, но никому никогда об этом не говорит, конечно же. Знает только он, Иван, да, может быть, Рамос, но Ракитич не собственник ни разу, ему не претит делиться. К тому же, он слишком эгоцентричен и горд, чтобы не признать, что с кем бы ни был Жерар раньше, он лучше них. Именно поэтому Иван не боится открывать двери тем, кого раньше можно было назвать врагом… Он кладёт подбородок ему на плечо и просто молчит. Не двигается — оголтелая безумная статуя Антиноя. Жерар тяжело дышит, близкий к разрядке, но всё равно умудряется прерывисто прохрипеть издевательски-подначивающе: — Нравится? — Очень. Хочу видеть это, — мурлычет Ракитич и мимолётно клюёт его в основание шеи. В это мгновение Антуан делает грубый толчок, и Жерар с тяжёлым свистом кончает. Его потряхивает, но Иван заботливо придерживает его, в то время как Пике едва касаясь скользит рукой по щеке француза и заставляет приподнять голову. Он не отстранился, и теперь с его подбородка капают полупрозрачные белёсые капли. Это завораживает. Жерар тянет его вверх и, когда тот послушно встаёт с колен, прижимается своим лбом к его. Он размеренно вдыхает и выдыхает и не пытается ничего сделать, а Гризманн, поражённый какой-то незнакомой силой, исходящей от него, не перечит и покойно ждёт, когда что-нибудь произойдёт. Жерар целомудренно целует его, и в глаза не смотрит принципиально, боится. Он банально боится то ли вмёрзнуть в лёд этих далёких цыганских глаз, то ли сжарится в их угарном тумане. У него в голове каша, и в руках нет привычной строгости, привычного контроля — он весь на иголках. За спиной непредсказуемый, опасный (с ножом в рукаве) Иван, перед грудиной же, совершенно беззащитной, стоит неизвестность. У неизвестности невероятные глаза и что-то пустынное под рёбрами. Жерар не искусен разбираться в людях, но ему кажется, что того, кого выбрал Иван, опасаться стоит только по одному этому критерию. В данном случае уязвимое звено — это он сам. Но Жерар не из пугливых и отдаётся процессу полностью. Сзади раздаётся смешок. Ну конечно, не-святой Иван Ракитич смеётся. Не может не. Он мягко двигает бёдрами, всё равно заставляя Пике затравленно зашипеть и заодно отступить, и занимает его место — перехватывает истреблённые, измученные губы француза и дышит на них тлетворной сибирской язвой. Иван — отрава. Он показательно гладит Гризманна по щеке — как ребёнка, как щенка, как загадочную зверушку — и вытягивает из него приглушённый стон удовольствия. Жерар знает, что это. О, Жерар видел такое не единожды. Мерзопакостный Иван-шут, позёр, ублюдок. Манящий до невозможности. Он соблазняет и провоцирует, а Жерар — дурак, потому что ведётся каждый ебучий раз… Испанец жёстко хватает того за подбородок и поворачивает к себе, отрывая от Гризманна. Смотрит зло и рычит угрожающе: — Когда ты уже перестанешь? Иван смотрит на него серьёзно, и почему-то в этот самый конкретный момент Антуан чувствует себя абсолютно лишним. Будто между этими двумя кровная вражда уже несколько тысячелетий, будто им никто, кроме них самих, больше не нужен, будто они вот-вот набросятся друг на друга и пожрут свои сердца в знак то ли благотворения, то ли противления. Ракитич опускает взгляд первым и посмеивается: — Люди не меняются, Жери. И внезапно входит почти до упора. Жерар не вскрикивает, нет, он рычит, сипит и проклинает тот день, когда повстречал Ивана Ракитича. Это больно, это не нежно, но Иван не умеет быть нежным, на самом-то деле, он кровожаден, просто жаден и слишком горд. Видимо, Лука Модрич знал это и хотел предупредить его, но Жерар ослушался голоса здравого смысла и пошёл на поводу у собственного чувства неизвестного. И вот он здесь — в лапах чудовища, разбитый, рассечённый на мириады комет, которые все до единой принадлежат Ивану Ракитичу. Весь его путь устлан звёздной пылью… И даже Маленький Принц с его Вселенной фиалковых планет, вероятно, не спасёт. Антуан сцеловывает его стоны, наблюдает из-под дрожащих ресниц и не понимает, почему до сих пор не ушёл отсюда. Это похоже на какой-то странный сюрреалистический фильм: ему открыли дверь, но забыли пригласить. Антуан совсем не знает этих порядков и сейчас, когда Иван натужно, с надрывом вбивается в податливое тело, не уверен, что вообще хочет разбираться в них. Тут что-то глубоко личное. Что-то ему, правильному влюбчивому французу, непонятное. Испанская страсть и хорватские нечистоты. Квинтэссенция абсурда. Ярко-бордовая. Ярко-лазурная. Как кровь, как небо, как свобода. Антуан тянется к ней, потому что устал. Антуан жарился на жертвенном костре. Там, где испанское солнце не грело, а жевало его нервы, его вены, выжигало глаза. В Барселоне солнце иное — оно светит восстанием, оппозицией, мятежом. Антуан ничего не знает о Хорватии или Швейцарии, но ему говорили, что Иван знает войну. Он видит это: Иван и есть война. А Жерар Пике никогда не скрывал, что любит губить плоть. Антуан дышит их вольным духом и склоняет голову на деревянной плахе. Он не хочет больше быть красивой фарфоровой куколкой. Он гладиатор, в конце концов. И если эти двое смогут затянуть удавку на главном диктаторе, то и пусть. Антуану необязательно ложиться лицом в трясину. Достаточно взять самое красивое, самое безумное и смертельное от предводителей сине-гранатового бунта. — Se vai all'inferno, allora ti seguo, — инфернально шепчет Иван и смотрит ему в самую душу. От этого взгляда морозит все органы, и Антуан чувствует, будто разом проиграл все войны, но видит — главная битва впереди. Ракитич продолжает двигаться, Жерар дышит, словно загнанная лошадь, и хватает его за запястья — так, что останутся синяки. Иван внезапно открывает глаза, и в них француз читает безмолвное: «Таков закон, мальчик». Это пугает до дрожи — так, что Антуан боится вдохнуть. — Что он сказал? Это итальянский?.. — шепчет он, пока Иван, взбудораженный, экзальтированный, доведённый до ручки, горланит то ли «Марсельезу», то ли гимн фашисткой Италии «Гиовинеззу». Жерар, прерываясь, спутанно бормочет: — Расслабься, он всегда так. Когда занимается сексом, лопочет на всех языках, что знает, полиглот хренов. Он видит, что их пташка нервничает, но Жерар не привык ранить тех, кто слабее. Да и Антуану ни к чему вся эта грязь, поэтому он ободряюще кивает ему и мягко целует, выдыхая особенно сорванный стон в его тёплый влажный рот. Антуана это успокаивает. Нет, он, конечно, не дурак — видит, что Жерар нагло врёт ему своими светлыми (не)спокойными глазами, но ему и правда не нужно лезть не в своё дело, поэтому он гадливо усмехается и зажигает искры во взгляде: — Знаешь, это даже возбуждает, — с наигранным придыханием говорит он. Жерар улыбается… И не отвечает. Иван всё ещё воет — надрывает тонкие связки, растягивая слоги и совершенно бездарно беря высокие ноты. Он издевается, он кайфует. Мешает французский с итальянским и переключается на гимн Хорватии: «Синее море, миру скажи, что хорват свой народ любит. Пока его нивы солнце греет; Пока его дубы буря вьёт; Пока его мёртвых гроб закроет; Пока его живое сердце бьётся!» — Dios! Vаs а callarte? — возмущённо стонет Жерар, и Иван в отместку меняет угол толчка, и его стопорит — Жерару не хватает воздуха, на самом деле — души, чтобы пережить эту месть. Но такой уж Иван, и Пике, каким бы сильным он ни был, сейчас ничего не может ему противопоставить. — Il vaut mieux tuer le diable avant que le diable vous tue, — со знанием дела снисходительно выдыхает Ракитич, и взгляд у него при этом острый-острый, нахальный, пугающий. Жерару в пору искать крестик и святую воду. — C’est trop de mots, là... — скрипит он неуверенно, задыхается от поменявшейся уже в который раз амплитуды движений и впивается ногтями в напряжённые до предела ладони, оставляя на них кровавые следы. — Parle plus lentement, imbécile, — обречённо и зло ругается он, не требует, не просит — молит, и Ивана забавляет эта его беспомощность, окончательная капитуляция на лингвистическом поприще. Ему совершенно нечего сказать или сделать в ответ. Нечем защититься. Ракитич любовно смеётся, легко, словно взмах крыльев бабочки, и мягко гладит его по щеке, прижимается плитой груди к чужим напряжённым, напуганным до чёртиков лопаткам (ох, Жерар-Жерар), а потом жарко шепчет в ушную раковину змеем-искусителем, демоноподобной тварью, тёмной, остервенелой и жаждущей расправы: — Si j’pouvais j’te baiserai pour toute l’éternité. Жерар скалит зубы, утихомиривает пурпурную кровь и выжигает всё в радиусе трёх метров: — Что ж, случается, — и блядски усмехается, потому что знает: Ивану жить трудно; у Ивана разлом сознания, и не надавить в ответ на больную мозоль как-то не получается. Слишком близкие, слишком родные. Они все. Это чёртов клубок змей. Судьба у них такая. Жерар — гипнотизирующий леденящим душу взглядом василиск, а Иван — гонящийся за собственным же хвостом мировой змей Ёрмунганд. И они оба знают, что отрубить голову Лернейской гидре значит лишь обрести ещё две. Жерар не боится яда, и укусов не боится тоже, потому что Иван — его стая, потому что Иван чарует своим нравом, своей искрой, а Жерару, как блудливой сороке, нравится всё яркое и светящееся. Иван кусает без жалости, входит на всю длину, жёстко, болезненно, так тесно, и кончает с пронзительным свистом. От него тянет злобой и мерзостью, и восхищением, какой-то полубезумной радостью. Он закрывает глаза и смешливо выдыхает, улыбаясь расслабленно и спокойно: — На войне как на войне. А потом игриво подмигивает оторопевшему, заглядевшемуся на них — таких беспринципных, таких открытых и искренних в своём неистовстве — Антуану. Гризманн расценивает это как приглашение. Он тянется вперёд. И выбирает не Ивана… Жерар усмехается в поцелуй, а Иван недовольно сопит ему на ухо, и это очень смешно, потому что он похож на разобидевшегося ребёнка, который не получил понравившуюся игрушку. Но Антуан — не игрушка, и это всё меняет, поэтому он отдаётся властным губам Пике и лишь насмешливо-мягко скользит ладонью по серо-пшеничной шевелюре Ракитича. Тот показательно мурлычет и наугад тыкается лёгкими поцелуями ему то в ладонь, то в запястье, то в каждую из обозначенных необычной худощавостью фаланг пальцев. Иван не останавливается, внезапно его губы исчезают, но Антуан не особо беспокоится по этому поводу, потому что есть губы Жерара — тёплые и на удивление внимательные. Беспокоиться он начинает, когда к нему подходят со спины и глаз касается что-то гладкое и холодное. — Какого… — хочет он уже возмутиться, потому что не привык терять одно из пяти чувств, не привык терять зрение, не привык оставаться уязвимым, но его прерывают судорожным, словно беснующийся шторм, шёпотом: — Vjeruj mi. Антуан хмурится. Ему… страшно. — J’comprends pas, — срывается он то ли на нервный рык, то ли на беспринципную мольбу. Звуки, вылетевшие изо рта Ивана, совершенно ему незнакомы, они грубые, жёсткие, как и уверенные руки, завязывающие повязку у него на глазах. Иван молчит, и Антуана бесит эта насмешливая немота. Его испытывают, а он испытываться не хочет — наощупь находит руку Ивана и сильно щипает — тот шипит раненной кошкой, а Жери смеётся и целует предупреждающе, успокаивающе: — Расслабься. — Легко тебе говорить, Жери, не тебе же глаза какой-то тряпкой перевязали, — огрызается, вертится, пытается выбраться из этого клубка змей, но Иван и Жерар — не дураки, они видят, как его с ног до головы укутывает едкое смущение, окрашивая кончики аккуратных ушей в розово-красный. Губы у Гризманна и того хуже — ослепительно-алые, влажные и неуверенные: — Я на самом деле не фанат подобных штук, — тихо признаётся он наконец и выдыхает. Это так странно — сознаваться в собственных антипатиях, страхах, слабости. Это опасно, потому что любое такое признание может быть использовано против него. Антуан знает это, а потому тихонько дрожит. Его потряхивает неприятной истомой, когда он слышит знакомые, понятные звуки, складывающиеся в интимные слова: — Fie-toi sur moi. Иван до предела мягок, и эта непривычная доверчивость в его голосе бьёт сильнее гаечного ключа. Просто потому, что она колется, ощущается чем-то чужеродным, не встроенным в параметры мирка Ивана, чёрт его подери (или он чёрта), Ракитича. Вот и стопорит, думает Гризманн, пока Жерар несколькими точными движениями снимает с него футболку и кладёт свою мощную ладонь ему на ключицу, жаля огненным теплом прямо так — кожа к коже. — Антуан, — зовёт он шёпотом, словно днями и ночами тренировался произносить его имя вот так — длинно, расслабленно, будто Антуан далеко-далеко и нужно загадать его имя звёздам перед сном. (Похоже, у них тут у всех немножко фиксация на звёздах…) А кто знает, может, и правда тренировался — стоял перед зеркалом и, заглядывая в чужие абсентовые глаза у него за спиной, растягивал непривычные ему мягкие, стонущие французские звуки. Словно птичка певчая… Антуан непроизвольно сглатывает. Иван отстраняется от него, дышит через раз, размышляет, а потом плюёт на всё и прижимается к чужому влажному затылку, прикрывает глаза, наслаждается покоем. Жерар же прикасается губами к губам Гризманна, приоткрывает рот и скользит по ним языком, и Антуан вдруг проваливается, падает, летит в какую-то бездну, в которой нет ни страха, ни снов о древних хтонических змеях и закончившемся кислороде. В бездне есть только Жерар и Иван. И они оба сами по себе — его бездна. Антуан слышит стук собственного сердца — бешеный, неровный, чувствует, как задыхается, захлёбывается поцелуем, но никак не может оторваться хоть на секунду, чтобы вдохнуть. Иван за спиной придерживает его затылок, вцепляется чуткими пальцами в вихрастую макушку, вжимается всем телом и тоже задыхается, всхлипывая от восхищения в мягкие кудри. Антуан прислушивается и понимает, что теперь его зовут двое: Иван — порывисто, томно, текуче, словно река, а Жерар — в перерывах между поцелуями. Зовут снова и снова, повторяя его имя, словно старинное заклинание какого-нибудь чернокнижника. — J’suis ici, — выдыхает Иван. Антуан считает: раз. — И я, — вторит ему Жерар. Антуан считает: два. Сейчас, вынырнув на миг из бездны, он чувствует себя увереннее. Страх всё ещё ворочается в нём шершавым, шипастым змеем, но уже истончается, бледнеет. И это хороший знак. Иван гладит его по спине, ощущая, как Антуан отзывается на каждое прикосновение — вздыхает, вздрагивает, чуть выгибается, подставляется, ластится к руке, наверняка даже неосознанно. В это время Пике медленно опускает руки чуть ниже поясницы, проводит пальцами над кромкой джинсов, и Антуан неожиданно напрягается, весь подбирается — не чета тому самому Антуану, который отрыто хамил Ивану и самозабвенно отсасывал Жерару. — Что такое? — каталонец поспешно убирает руки на спину, встречаясь пальцами с пальцами заметно насторожившегося Ивана. — Всё нормально, — полухрипит-полушепчет Антуан, представляя, как, наверное, глупо выглядит. Но ему тревожно, потому что: а) это секс-втроём; б) это секс-втроём с Иваном Ракитичем и Жераром Пике; в) это секс-втроём с Иваном Ракитичем и Жераром Пике вслепую. Быть может, он себя накручивает, но это совершенно новый эксперимент для него, и ничего постыдного в том, что он нервничает, нет и не может быть в принципе. Просто ему нужно привыкнуть, настроить свои тактильные датчики и позволить самому себе довериться двум ранее почти незнакомым людям, с которыми ему теперь придётся взаимодействовать гораздо, гораздо чаще. Иван помогает ему раздеться полностью — стягивает штаны вместе с трусами. Антуан сухо сглатывает ещё раз, и внутри него всё сжимается, замирает в предвкушении, мурашки колко стекают с загривка вдоль позвоночника и превращаются в тяжёлый жар в паху. Жерар смотрит на него и думает, что это безбожно-отчаянно — Гризманн ловит красным ртом вмиг ставший неродным воздух, а Иван усмехается — знает же толк в веселье. Жерар помнит, что люди с людьми случаются, что приходят они в лавандовом удушье, стучатся в дверь облезлой кошкой, а потом рисуют улыбку, от которой равнодушье окрашивается белым. Антуан как раз такой, и Пике, не желая эту дверь закрывать, протягивает к французу руки, накрывает ладонью низ живота, слушая гулкий, глубокий пульс, спускается ниже, нежно, почти трепетно проводит пальцами по напряжённому стволу, стирает с головки каплю смазки. Антуан кожей чувствует пристальный взгляд Жерара — он жжёт ему макушку — собственнически, жёстко, животно-преданно. Иван же поглаживает его член ещё раз, взвешивает в руке яички, тяжёлые, поджатые. Нападающий свистяще выдыхает, когда Пике, не выдержавший эту пытку вуайериста, порывисто подаётся вперёд и целует его под пупком. На плечо Гризманну тут же опускается его рука, заставляя облокотиться спиной на Ивана. Он послушно поддаётся, и Жерар наклоняется к нему, быстро прижимаясь губами к подбородку и пробуя языком едва проявившуюся щетину, потом он скользит ниже, тыкается, как слепой котёнок, в ярёмную впадину, трогает языком соски, толкается им в пупок и вжимается лицом ему в живот, судорожно вздыхая. Иван гладит его по бёдрам, целует колюче под лопатку и снова и снова смотрит на Жерара — пронзительно, ищуще, призывающе. «Не тормози, Жери», — говорит его блядски-умный взгляд, и Жерар подчиняется: отодвигается от уже разомлевшего Антуана и слезает с кровати, оставляя его в умелых ласковых руках Ракитича. Тот хочет дёрнуться по инерции вслед за ним, но ладонь Ивана на груди не даёт ему. Ещё один поцелуй в плечо. Ещё одно «Не бойся» от самого опасного существа в этой комнате. В это время Жерар подходит к прикроватной тумбочке, дёргает на себя ящик, едва не выломав его, достаёт что-то оттуда и разворачивается обратно. Глаза его из синих становятся угольно-чёрными. Антуан не может видеть, что происходит, а вот Иван любуется картинкой целиком — в руке у Жерара поблёскивает глянцевым боком флакончик смазки. Иван предвкушающе выдыхает и облизывается. Испанец возвращается. Его словно переключает — Антуан снова не видит, а вот Иван… Иван лицезрит в нём сердце урагана, который несётся прямо на них — прекрасный и неотвратимый. Он приближается к уху Антуана и сбивчиво, совсем на себя — вечно уверенного, вечно спокойно-горячего — непохоже, шепчет: — M’as te fourrer. Антуан думает о том, что у Жерара неплохой французский — не такой мягкий, как у Ивана, не такой правильный, как у носителей языка, но по-особенному чарующий, грубоватый, с нотками каталанского, но всё равно сильно нравящийся ему. Видимо, Иван хорошенько над этим поработал, а Жерар оказался способным учеником, который знает свой собственный язык и не боится преобразовывать его во что-то новое для себя. Надо будет поблагодарить Ракитича за его ненормальный лингвистический кинк, но потом… Сейчас… Сейчас Антуан не отвечает — его раздвинутые приглашающие ноги говорят сами за себя. Жерар устраивается между них, будто хочет сразу войти. Но этого Антуан не боится совсем. — Да будет так, — пафосно-риторически выдыхает он и гладит его по щеке. Иван улыбается шкодливо и понимающе, а Жерар прикрывает глаза, замирает на мгновение, прижимаясь к податливой ладони. Он не глядя выдавливает на пальцы смазку и проходится по промежности Гризманна, кладёт ладонь под мошонкой, надавливает пальцами на бархатистый вход. Движения его — лёгкие, парящие, словно он растягивал Гризманна каждый день. Иван же гладит его поперёк груди и руками чувствует, как его потряхивает. Прижимается ключицами к его лопаткам, краем глаза насчитывая около семи родинок на бледной коже, и мягко кусает в загривок — Антуана передёргивает кричащей истомой. Он даже не обращает внимания на то, что Жерар проводит ребром ладони между его ягодиц, неторопливо трёт пальцами дырку и осторожно толкается. Вовсе нет, его волнует другое — сочетание мягкого, аккуратного Жерара и жестокого, яростно-шутливого Ивана. От этого сочетания сносит крышу, да Антуан и не пытается удержать её. Он жмурится, хотя его глаза по-прежнему скрывает на удивление плотная шёлковая ткань. У него вдруг закладывает уши, а голову наполняет, словно весеннее полноводье, глухой звон. Он чувствует (лишь чувствует, на пределе своих возможностей), как Жерар нежно гладит его изнутри пальцем, как второй палец давит на мышцы и затем проникает внутрь. Ощущает своей шкурой (Антуан и не представлял, что может вот так — чувствовать на сто двадцать процентов, искриться только от одних прикосновений, от слов с неправильным акцентом), как Жерар вздыхает, трётся щекой о его ладонь и начинает целовать её мелкими суматошными поцелуями. К нему присоединяется и Иван, перехватывает инициативу, касается ребра ладони и улыбается, Антуан чувствует, что улыбается. — J’suis fou de toi. И похоже, не меня одного, да, Жери? Жерар согласно кивает, проходится языком между пальцев и жарко выдыхает: — Невозможно просто. Антуану льстят эти похвалы, не потому что он действительно их жаждет, а потому что их говорят такие разные люди. Он чувствует себя соединяющим звеном, и это почему-то нравится, не оскорбляет, не ущемляет его достоинство. Наверное, всё потому, что Гризманн всегда был таким — был глиной, латающей прорехи, что в «Атлетико», что в французской сборной. Гризманн не стремится к софитам, он предпочитает быть полутенью — всегда на грани, где-то между тьмою и светом. Именно так он и ощущает себя, находясь между Иваном и Жераром. И это полностью устраивает. Антуан выгибается и пробует подмахнуть. Внутрь въезжает третий палец, и он громко всхлипывает, пока Иван, перебираясь немного вбок, целует его в острый кадык, сам весь подаётся вперёд, его член вжимается в бедро Жерара, а судорожное дыхание Ракитича опаляет ключицу. Антуану хочется взглянуть на него, но он не может, поэтому и решает рассмотреть, изучить Ивана по-другому — тянет руку и наощупь находит его член, сжимает уверенно, вытягивая из чужого горла слабый довольный стон. Антуан заводит руки за спину и вцепляется в подушку, дышит тяжело, отчего грудь ходит ходуном; Жерар смотрит, Иван слушает. Француз запрокидывает голову назад, открывает рот и жадно, гортанно стонет. Волосы облепляют гладкий лоб и крепкую шею, чёрные тени ложатся покладистыми кошками на туманные ключицы. Кажется, будто их посетил лесной фей, хищный и невероятно притягательный. Пахнет хвоей, пахнет Антуаном — сладко, кисло, свежо. Гипнотизирует. Раздаётся подозрительно знакомый звук закрывающегося затвора. Антуан настороженно замирает, а Жерар недовольно шикает. Иван посмеивается: — M’va s’crosser devant ces images, — и делает ещё один снимок на взявшийся словно из ниоткуда телефон. Момент окончательно разрушен, потому что Антуан мгновенно напрягается, и морок таинственности спадает с него. И Жерару это не нравится: — Придурок, — укоряюще ворчит он, и Иван снова смеётся: — Ты просто завидуешь, Жери. Иван — птица-пересмешник. Иван — наглец, каких ещё поискать стоит. Он сыплет соль на раны и не испытывает и доли стыда. Антуану трудно это; Антуану жарко от одних только его губ-укусов у себя на плече, груди, животе. Он начинает вертеть головой из стороны в сторону, ёрзать, изгибаться испуганной змеёй, но уверенная рука Жерара останавливает его: — Анту, — зовёт он, и голос его делается совсем низким, похожим на зазубренный клинок, который вонзается Антуану в грудь снова и снова. — Не отворачивайся от меня. Он двигает пальцами быстрее, и Антуана выгибает, он раздвигает ноги шире, стараясь сильнее раскрыться, стать к Жерару ещё ближе. Он изо всех сил старается не отворачиваться, пытается поймать его взгляд слепыми глазами — даже так до черта выразительный и испепеляющий. Его собственные пальцы скользят к основанию члена Ивана, и Антуан не видит, но чувствует, как того волнами накрывает сладкое напряжение. С ним происходит то же самое — он кусает щёки изнутри, отчаянно сдерживаясь. Ему кажется, что им троим прямо сейчас нужно чуть больше — времени и друг друга. Жерар громко выдыхает и вытягивает пальцы из Антуана. В том же сразу разливается ощущение неприятной пустоты, и он протестующе хрипит, резко скользя по члену Ивана, который стонет с ним в унисон. — Жери… — шепчет он и сильнее выгибает спину. — Хватит. Baise-moi уже наконец, — мешает он французский и испанский и нетерпеливо дёргает бёдрами. Жерар лишь едва слышно рыкает в ответ и подтягивает Гризманна к себе, прижимаясь членом между ягодиц, а потом входит, как и хотел всё это время. И в Антуане больше не остаётся ни страха, ни сомнений, даже места для стонов не остаётся, и он перестаёт сдерживаться — не кусает больше губы и затыкать себя поцелуями Ивану не позволяет. Иван лишь усмехается: хороший мальчик. Пике слизывает эту ухмылку, словно вересковый мёд. Он целует его жёстко, грубо, но Иван не возражает. В полумраке комнаты растрёпанный, раскрасневшийся, с жадными тёмными глазами Жерар кажется голодным духом, пришедшим сожрать их целиком. Да только Иван знает, что костью встанет в его прожорливой глотке. И это нравится-нравится-нравится. Он протягивает руку и зарывается пальцами в волосах защитника, тянет жестоко, вырезая возмущённый рык, улыбается этому и тому, как ослеплённый, но всё ещё живой француз мстит ему за каталонского воителя — снова ведёт рукой и снова делает больно-приятно-больно. Иван толкается ему в руку, в то время как Жерар размашисто двигается внутри Антуана, отчего тот всё-таки не удерживает равновесия и больно припадает лопатками к стене, чтобы хоть как-то сохранить позицию. Жерар впивается губами в его рот, не целуя, но забирая каждый выдох себе, съедая каждый стон, кусая губы, словно и в самом деле решил сожрать его. Но Антуан больше не чувствует страха… — Жери, plus fort, — не просит — приказывает, да так, что у Пике нет и шанса отказаться. Но он всё же пытается, хотя здравый смысл в этот раз подсказывает ему молчать. Чёртово рыцарство… — Уверен? Ça va faire mal, — выдыхает он прерывисто, пытаясь не сорваться прямо здесь и сейчас на рваный бешеный темп. Антуан зло поджимает губы, несколько раз промаргивается под повязкой и уверенно кивает. Жерар наигранно-равнодушно хмыкает, внутри переживая самую настоящую революцию: — Потом не жалуйся. И с силой толкается, въехав до конца. Антуана выгибает истончённым известковым каркасом, и он стонет в голос, сжимаясь вокруг члена. — Ещё, — шепчет он, практически молит, двигая бёдрами и отставляя задницу. — Ещё. Иван испускает короткий хохоток, полный радости и благоговения: — T’as perdu toute honte, Анту. В ответ Гризманн шипит недовольной змеёй и заставляет его заткнуться одним резким движением по стволу. Иван не может сдержаться и грязно ругается, а сердце его довольно клокочет сытым монстром где-то под клетью из рёбер. Жерар двигается, не слыша больше ничего — ни шипения Гризманна, ни ругательств Ракитича; только хриплое «ещё» отлетает от стенок его черепной коробки прытким теннисным мячиком и норовит проломить их вдребезги. Сам он, кажется, говорит что-то, бормочет в чужое ухо — и непонятно, в чьё именно — Ивана или Антуана. Впрочем, это волнует всех троих в последнюю очередь. Иван опять что-то тянет — теперь исключительно на хорватском, Жерар отключается от мира, а Антуан просто отдаётся электрическим чувствам. Правда в секунду просветления — в маленькую паузу тишины в голове перед оглушительным громом — и Иван, и Жерар слышат, как он говорит «да». И они не знают, с чем именно соглашается Антуан, но знают, что это надолго. Быть может, это согласие на то, чтобы быть рядом, сражаться за них, а может — на то, чтобы никогда и не выпутываться из этого клубка змей. В какой-то момент всех троих выбивает: у Жерара темнеет в глазах, Иван гортанно рычит, а Антуана трясёт в оргазменных конвульсиях. Его тело становится пустым, словно он распался на атомы и впитался в Жерара и Ивана без остатка. В конце концов, может быть, и так. Антуану всё равно. Антуан собирается познать себя сам и стать одной из самых опасных змей. И он сделает это, учась у лучших.