Алёна Швец-хорошо опишет нас.

Они никогда не виделись вживую, но общались на протяжении двух лет, случайно влюбившись. Он не знал о её проблемах в школе, о том что её нерадивые сожгли её платиновые длинные волосы и ей пришлось стричься под каре, чем немало удивила его, ведь она так любила свои серебряные кудри, любила делать чудные причёски и часто засыпала, бережно расчёсывая белое полотно. Она не раз и не в самых скромных выражениях отзывалась о своих одноклассниках и обидчиках, даже говорила об этом им в лицо, иногда нарываясь на неприятности, а ему это совсем не нравилось, а он не смеялся. Тот самый радостный миг случился, когда ему, двадцатидвухлетнему парню, пришлось переехать в Йокогаму по работе. Они стали жить вместе, но работа, на которой он оставался на ночь или задерживался до поздна, волновала девушку, заставляя лезть на стену от щемящего и липкого чувства настороженности и тревоги, но он успокаивал её, говорил, что это не важно, ведь они вместе, а ей вообще надо учиться, ведь это последний год и она должна постараться как следует, хоть это было и не важно, ведь она и так была отличницей. Он никогда не удивлялся её тонким, но крохотным рукам, с довольно длинненькими пальчиками. Они часто пили чай на кухне, но из-за домашней работы, которую она оставляла на вечер и которую ей задавали в двойном объёме, она вечно опаздывала и большая кружка с золотой жидкостью греющей горло, почти остывала, но он не ругался, лишь смеялся и подливал кипятка, смотря на удовлетворённое лицо его тигрёнка. Её мучали кошмары, родители, которые измывались над ней, отвратительная жизнь в школе, проблемы со здоровьем, всё снова и снова пошатывало её всё ещё в глубине души детскую психику, поэтому перед сном он пел ей колыбельные; сиплый, но нежный и ласковый голос, тёплые забинтованные руки, это заставляло буквально через несколько минут мирно посапывать, забыв о проблемах, но когда он был ночью на работе, он волновался, приходя домой днём, его встречала его личная головная боль, с мешками под глазами, найдя способ, довольно поздно, часов в одиннадцать-двенадцать, а может и в час, он отправлял голосовые сообщения и она засыпала, с головой зарывшись в одеяло и прижавшись к холодной клавиатуре её белого телефона, которым она стала ещё сильнее дорожить. Она часто пыталась сделать что-то с собой, но это не заходило дальше порезов на запястье, а он, сидя на белом кафеле с кровавыми разводами, перебинтовывал ей тонкие белые руки, сиплым голосом читая нотации о том, что она совсем о себе не заботиться, и тихо в конце добавлял, еле слышно шептал, одну единственную, фразу, ради которой она и делала эти глупости: — Я люблю тебя, Ацуши. Он часто ввязывался в драки на улице, разбивал костяшки в кровь, но с ней он был нежным и добрым, осторожно прижимая к себе, он гладил её по голове, а потом дарил мягкий поцелуй в лоб и по-прежнему пел ей колыбельную. Другие девочки любили Би-2, им пели Бледный и Pyrokinesis, а она не обращала внимания, сидел в на уроке в наушниках, гуляла по ненавистному зданию, шла из школы, но всегда слушала его голосовые. В один такой день, пасмурный и дождливый, её одноклассницы решили поиздеваться и разбили ей лицо, на что она наплевала, но вместе с лицом, был разбит и её белый и холодный телефон. Прибежав домой, она закрыв дверь сползла по ней, начиная плакать, думая, что она дома совершенно одна, в голову лезли чёрные, липкие мысли о лезвиях, таблетках и прочих, вредящих здоровью вещах, о которых он запретил ей думать. На тихие всхлипы пришёл он, взволнованно подбегая к ней и обнимая, гладя по голове в надежде успокоить. Она прижималась к нему, пачкая горячими слезами его каштановую жилетку. Прижималась к его широкому плечу, чувствуя руки на спине, плечах, голове. Сейчас, лёжа у него на коленях, она, прижимая руки к груди, ластилась к его изрезанным рукам, гладящим её платиновую копну коротких волос, слушала его тихий и чуть охрипший голос. Это было намного лучше холодной клавиатуры. На задворках сознания, постепенно подчиняясь отяжелевшим векам и приятному чувству тепла и умиротворённости, совсем тихо, как и он прошептала, даже не думая головой. — Я люблю тебя, Осаму.