Алёна Швец-хорошо опишет нас.

Ацуши была самой отвратительной ученицей гимназии, в которую попала как ученица по обмену. Она никогда не слушала взрослых, даже не проявляла уважение, ей было плевать. Этому способствовал её не очень-то большой возраст, а поскольку она ещё «юна» ей прощали всё это, даже не задумываясь. Её волосы были неровно острижены и, в придачу ко всему, белыми. Она ненавидела это. Она их красила в самые разные цвета. Синий — не вопрос. Зелёный — да без б. Розовый — самое то. Косметика. Она даже не слышала этого понятия. Её воротило от этого, она считала это глупостью. Особенно наблюдая за раскрашенными продавщицами за прилавком или в палатках, также известных как — бакалея; она видела старшеклассниц обычных школ и крестилась, даже не имея толком никакой веры, но ЭТО заставляло её поверить в сатану. Жила она в своей собственной съёмной, однокомнатной квартире, серой уродливой многоэтажки, которых в городе была тьма, поэтому устраивать вписки и тусовки она не стеснялась ни грамма, если не вспоминать её первую вечеринку, когда она только приехала, когда ещё была прилежной ученицей и послушной девочкой, до определенного момента. Тогда, не обращая внимания на бьющую по ушам музыку, она чувствовала себя странно. Будто рядом тот, кто ей нужен, хотя она была абсолютно независима ни от кого. Проходя мимо шатена в коридоре, они столкнулись взглядом. Такого ледяного и отрешенного взора, она не видела очень давно, а точнее никогда. Казалось что сам он как кусок льда, такой красивый, что невольно хочется коснуться. Ты не обожжешься, но почувствуешь это леденящий душу мороз. Он был полной противоположностью ей, весне. Её глаза цвета сирени, с золотым отблеском ясного солнца, а запах… От неё правда веяло сиренью, свежей, будто цветы только распустились. Что-то тогда перещёлкнуло в её голове. Она пыталась заговорить с ним, но всё что он ей сказал, так это: — Я не жалую пай-девочек, но если ты хочешь со мной встречаться, то докажи, что сможешь. Она бросила школу, на балконе своей серой квартирки сжигала учебники, тетради, даже портфель. Она не забудет то чувство облегчения. Начала травить себя дешёвыми сижками Philip Morris и тушила их в, теперь то уж, любимом портвейне. Влезала в драки, будучи подвыпившей, а потом убегала переулками, перелезая через забор. И между уроками кидала тому парню записки: — Теперь достаточно крутая, чтобы быть с тобой? Идя по пыльной дороге к месту назначения, они встретились на крыше. Может ей казалось, а может и нет, но в его глазах было на сотую долю больше эмоций. Его сбившееся, громкое дыхание сбивало мысли, она удивлялась вроде такой холодный, отрешённый похуист, но дышит. Живой. Ей казалось, что такие люди живут в другом мире, более спокойном, но нет, вот оно доказательство. Сейчас, стоя перед ним, оперевшись спиной и локтями о перекладину, она свысока смотрела на него, сейчас он видел разницу. Она в корне отличалась от тошнотворно хорошей и прилежной ученицы гимназии, которой была в начале, это кануло в прошлое. Между её тонких, белых пальчиков с длинными чёрными ноготками, была зажата сигарета «PHILIP MORRIS: marlboro red», а на рубероидном покрытии старой девятиэтажки стояла неоткрытая бутылка красного вина. С этого момента они были вместе, ядовито улыбались друзьям, скалились врагам. Ядом пропитано всё, также и лицемерием. Они стали ошибками. Некогда правильными учениками, некогда просто зимой и весной, снегом и сиренью. Но никто их теперь не исправит, уже слишком поздно. Это ради тебя, тебя-тебя одного — Эти красное мальборо, красное вино. Ядовитой улыбкой сверстников провожаю, Мы с тобою — ошибки, нас уже не исправить… ©Алёна Швец.