Наида

      Что можно сказать своему ребенку, который давно считает тебя мертвой? И который давно уже не ребенок?       Ответ на этот вопрос мне был неизвестен. Поэтому я просто стояла и молчала.       Загорелый, с обветренными губами и лицом, с россыпью веснушек и копной спутанных, лохматых волос он все еще был похож на того самого «Маугли», что только вышел из леса.       Вот только Маугли вырос. Раздался в плечах. И пусть был еще юн, но уже давно не ребенок, а молодой мужчина.       Глаза, все такие черные-черные, смотрели из-под бровей с каким-то звериным недоверием.       Секунда, другая — и в следующий момент он оказывается рядом, сгребает в объятья, сжимая так, что едва ли не хрустят кости, и дышит куда-то в шею. Втягивает носом воздух, ладонями стискивая ребра.       — Мам, — уверенности в голосе больше, как и в движениях. Не мираж и не виденье.       А у меня ком в горле.       Я… скучала. Веришь, цыганенок?       Но…       — Бога ради, оденься! — настойчиво попыталась его оттолкнуть. — Я, конечно, все понимаю, но давай ты свои ухищрения по соблазнению прекрасной половины человечества оставишь при себе, а?       — Мама!       — Ну что «мама»? — буркнула и уперлась ладонью ему в лоб. — Красавец ты, красавец. Только, когда меня рядом не будет, хоть голышом разгуливай, а так надень рубашку, а?       Эйс смотрит на меня со смесью странных эмоций, на лице проступает упрямое выражение, предвещающее пришествие того самого упрямого барана. Но это выражение мне настолько знакомо, что я автоматически приподнимаю бровь в вопросительном мимическом жесте и с легким прищуром «Ну давай, скажи что-нибудь».       Эйс набирает воздуха, но внезапно выдыхает. Недовольно, скривившись и смирившись, с явным сарказмом.       — Да, мам. Конечно, мам. Все будет, как ты скажешь, мам. Рубашка, так рубашка. Хочешь, даже шубу надену?       — Не паясничай.       — Хорошо, мам, — сарказм из всех щелей. Выросла же язва. Чудо, а не ребенок, от слова «чудовище»!       — Так ты, значит, мать моих сыновей? — Белоус — дядька внушительный. В любом случае, постановка вопроса меня смущает. Он это видит и заливается смехом, а потом резко замолкает. — Марко. Оставьте нас наедине.       — Отец? — Эйс непонимающе моргает, но старший товарищ утаскивает его в сторону двери. Становится тихо.       Я молчу. Молча сижу, скрестив ноги, чувствуя под собой деревянные доски.       — Каково это — воспитывать сына Короля Пиратов? — эти слова заставляют вздрогнуть и на секунду испугаться, но страх как пришел, так и ушел. Белоус не давит силой, не демонстрирует агрессию.       Я достаю из кармана пачку сигарет, вопросительно смотрю и, получая разрешающий кивок, закуриваю.       — Да так же, как воспитывать маленького беглого аристократа и сына преступника номер один во всем мире.       Белоус хмыкает.       — Ты совсем не похожа на Монки Д. Гарпа. И не похожа на революционера Драгона.       — Быть на голову отбитой мне это не мешает, — высказала я глубокую мысль. — Это отличие, вероятно, в нашей семье имеет решающий фактор.       Эдвард Ньюгейт хохочет.       — Добро пожаловать на борт, Монки Д. Наида.

***

      Эйс отлеживает мне ноги, но согнать его со своих колен просто не получается. Лохматая тяжелая голова все равно возвращается на колени, а за увлеченными разговорами с комдивами мои руки то и дело начинают перебирать его волосы, мгновенно отправляя его в сон.       Он ходит за мной по пятам, не отлипает, казалось, ни на минуту, и уже по команде гуляют шуточки про «маменькиного сына», но парень не обращает на них никакого внимания. Он ластится как котенок и ревностно гоняет тех, кто подходит ко мне ближе, чем он позволит. А ведь раньше все дулся и не терпел, чтобы к нему с нежностями лезли.       — Так что же с вами случилось, Наида-сан? — Харута с любопытством косится на меня, сверкая глазами. — Эйс и Сабо никогда о вас не упоминали. Только о своем младшем брате, Луффи, все говорили, а вот о вас…       Улыбка застывает на губах, и, кажется, на секунду перехватывает дыхание, когда перед глазами проносятся воспоминания.       — Я…       Эйс перехватывает мою руку, сжимает с силой и смотрит своими черными глазами, в которых плещутся все оттенки злобы и ненависти, вызывающие иррациональный страх, тут же сменяющийся нежностью.       Чудовищный ребенок. Но… родной.       — В этом нет твоей вины. Никто не виноват.       — Я убью их…       — Не убьешь, — Эйс упрямо поджимает губы. — Остынь и не кипятись.       — Тенрьюбито…       — Нос не дорос, чтобы войной на Мариджоа идти.       Эйс скрипит зубами, смотрит тяжелым взглядом и упрямо поджимает сухие губы.       — Сабо и Луффи меня поддерж…       — А я — нет, — раздражение. — Если ты думаешь, что мне станет легче от того, что вы там все поляжете во имя славной мести, то вынуждена тебя разочаровать. Не для того я вашу шайку растила, чтобы вы все дружно померли во цвете лет.       На палубе было прохладно. Ветер успокаивал. Огонек все никак не хотел разгораться и запалить сигарету. Но внезапно помощь пришла со стороны, и большие ладони оградили зажигалку от ветерка, давая мне прикурить.       Четвертый комдив Татч тепло улыбнулся.       — Эйс вспыльчив, но…       — Дурак, — бросаю коротко и вдыхаю дым. — Идиот.       — Довольно категорично.       — Зато правдиво. Пора бы уже понять, что со своими геройскими порывами стоит быть осторожным. Был бы он один — это одно. Так нет же, не понимает, что если…       — Если что?       — Если попадется — утянет за собой всех.       Мужчина задумчиво хмыкает.       — Не утянет. Мы не позволим.       — Конечно. Следом сами побежите.

***

      — Мама?       Сабо смотрел на меня широко распахнутыми глазами, полными синевы, а после в лучших традициях изнеженной аристократии рухнул на палубу корабля без чувств.       Внезапно.       Мой средний сын всегда был более впечатлительным, чем диковатые Эйс и Луффи, но…       Я похлопала блондина по щекам, приводя в чувство.       — Эй, Сабо, подъем.       Парень распахнул глаза, порывисто выдохнул, после чего рванул вперед, уткнулся лицом мне в плечо и… разрыдался.       — Мама!..       Я старалась не разреветься следом. Но… у меня не получилось.       — Кажется, мы забрали с тобой первенство и звание Плаксы у Луффи, — шепнула я в золотую макушку сына.       Сабо сквозь всхлипы расхохотался.