Вот и прошли годы разлук

Декабрь 1825 года. Петербург. Это город вечного круга солнца и вьюг, дождей и цветов, снега и смеха. Однако по большей части, конечно, дождей. Сзади грохочет и гудит прибывающий поезд. Скрипит по ржавым рельсам, подминая под себя грязный снег. С запорошенной бетонной платформы стекает талая вода, мешаясь с землёй между путями. Весь перрон с толпами встречающих утонул в плотном тумане, будто здесь с четверть часа курили не меньше, чем пятьдесят человек. Ещё раннее утро, но солнца не видно. Только тучи затянули всё небо, так что дальше уж и не видно границы меж небом и землёй, все в белесой дымке. На землю обыкновенно размеренно ступает мужчина в длинном плаще с овчинной подкладкой, ёжась от окутавшего щеки холода. Усталый взгляд окидывает фасад Витебского вокзала, скользя меж волнующимися толпами и возвращаясь к созерцанию земли под ногами. По лицу медленно расплывается спокойная улыбка, а тяжелые веки на миг закрываются, оставляя наедине с темнотой и перешептываниями людей, пыхтением поезда позади и бьющими по лицу хлопьями снега. —Ну здравствуй, Петербург.. – мужчина выдыхает, выпуская на улицу облако дыма и открывая глаза. Вот уж пять лет прошло, а кажется, будто целая вечность. И сердце снова бьётся по-другому, радостно, но ровно, а лёгкие хотят дышать, впитывать в себя эту зябкую прохладу, жить ею, чувствовать её. Дальше опускается трость, утыкаясь в тонкий слой серого снега. По привычке поправив цилиндр, он расправляет плечи. Неспеша направляется в здание вокзала, хлопая каблуками и изредка поглядывая назад себя. Сзади плетется низкорослый мужик в тулупе, волоча с собой несколько чемоданов. Его скучающее лицо теперь уже не казалось отчужденным и до крайности холодным. Оно не поглощено тоской от безысходности существования, не хранит в себе высокомерия или былой неприязни. Будто человек, его обладатель, обрёл наконец мерное спокойствие, но все так же отягощен светлой скукой. Минуту назад Онегин ступил на просторы родной земли, возвратившись из Бессарабии, бывшей последней точкой его путешествия. И как ведь не хватало родного уныния, покрытого прозрачной дымкой мороза. Как не хватало простых лиц людей, серой слякоти и живого воздуха, насквозь пропитанного холодом, вьюгой, белым солнцем, землёй и годами ожидания. Отправляясь без него в даль, Онегин знал, что придётся отпустить. Но не смог. Всё-таки душа тянется к старому, близкому, а противиться желаниям души своей всё одно, что отталкивать себя. За окном кибитки мелькают неприметные городские пейзажи, смешанные с туманом и летающим повсюду снегом. И как ведь радостно от этих пейзажей. А от всего родного одно чувство, тёплое и текучее, как мёд, но лёгкое-лёгкое. —Права ты была, Татьяна. Не хватало мне этого всего, – шепчет Онегин, откидывая голову на деревянную стенку повозки, – Его не хватало.. Завтра Ларина с мужем устраивают приём, а Онегин, как добрый её друг, не может не явиться, будучи в Петербурге и приглашённым. Ровно столько времени и нужно, по его предположению, чтобы обосноваться в старом своём доме и отдохнуть с дороги. Долгие часы в дороге здорово утомляют, порою до мигрени, что даже радость встречи унять это наваждение не способна. Шесть лет, почитай, в родимом гнездышке не появлялся. Оттого оно все и пропахло холодом да сыростью. И успокаивает, всё-таки, привычный вид. Хоть и дотрагиваться уж как-то трепетно-страшно до запыленных столов, шкафов. С трудом верится, что этот камин когда-то согревал в мерзлые зимние вечера, трещал поленьями на весь этаж. Страницы этих книг, усеянных всюду на полках, переворачивались, были согреты пальцами и живым человеческим интересом, ныне же хранят в себе пыль и одинокую тоску. Мужчина, медленно стянув кожаную перчатку, пробегается пальцами по пыльным клавишам старого рояля, лишь слегка касаясь. Скользит по тумбам, очерчивая контуры незамысловатых статуэток, и останавливается, всматриваясь в своё отражение на зеркальной поверхности. Уставшее лицо, видавшее многое за долгие годы, хранит в глазах оживленную искру, готовую отдавать сейчас этому миру всё, чтобы только оставаться счастливой. Пусть брови уж неумышленно опущены, а смотрят по-доброму. Онегин опускает глаза, а на тонких губах цветет тусклая улыбка, но подобно потухшему фитилю ещё держит в себе тлеющее пламя, разжечь которое можно одним лёгким дуновением. Скоро уже комната будет подсвечена огнём вновь распаленного камина, а в руках мужчины будет покоиться какой-нибудь научный труд. Одно только, читать это уже не столь приятно, как многие годы назад. Теперь уж душа дышит к истинной литературе, преисполненной чувствами, эмоциями и чудными переплетениями судеб, рождающими размышления сердца. За окном кружит пурга, ударяясь в стекла снегом и ледяными каплями. А на душе хорошо. Утомившись с дороги, Онегин проспал до обеда. После же был занят поисками подходящего фрака для вечернего мероприятия, ведь явиться к давней знакомой в каком-нибудь неподобающем виде, в первую очередь, неуважение к ней, а дальше уж и к себе. Поскольку ни того, ни другого он никогда бы не посмел допустить, стал озабочен своим внешним видом на нынешнем приёме. И погода, к удивлению, прелестная. Настолько, как можно судь об ней в Петербурге. Светила как не было вчерашним днём, так и сейчас не видать, а вьюга унялась. И то радует. Однако в той же, к примеру, Польше, что покинул он в середине ноября, климат мягкий и влажный, солнечный, совсем не так, как тут, в России. Крохотные снежинки небрежно вьются в декабрьской прохладе, опускаясь на вытянутую ладонь. А ещё забавно краснеют пальцы. Решив не прятать их перчатками, мужчина подхватывает трость и шагает к прибывшей повозке, вручая кучеру бумагу с адресом. А сам воодушевлен, как никогда. Сколько уж не видел знакомого лица, как тут вон и на родину потянуло, и это самое знакомое лицо с былой радушностью приглашает повидаться. Оказалось, ехал он в огромный дом в самом центре Петербурга. Обитал здесь один известный генерал, тронутый уже старостью, но по-прежнему, как говорят, оживленный. Стало быть, за ним замужем Татьяна? А та с годами лишь хорошеет, подобно бутылке чудесного крымского вина. Глаза все такие же, всё та же улыбка и величественная осанка, а есть в ней что-то теперь уж зрелое, располагающее, от чего не видишь в ней уже той печальной девочки. Она, с воздушною улыбкой встречая гостя, неспешно увлекает того в глубь широкой светлой залы, заполненной народом. —Давно ли прибыли? – интересуется она, предлагая Онегину бокал игристого. —Вчерашним утром. Несколько часов в дороге, и вот я перед вами, – мужчина улыбается ответ, принимая хрусталь. —И как вам ваши путешествия? Ведь не расскажешь всего в письмах. —Разучился я, признаться, говорить красками. Не с кем, – вздохнул Онегин, опуская глаза, – А поведать я вам не успел, разве что, о моих похождениях на Урале. И вправду чудный край, свежий. Всё мне не понять, как другие это место недолюбливают. —Не доводилось бывать, – Татьяна отпивает вина, подбирая слова, – Знаете, Евгений. —Да? – тот снова обращает на девушку своё внимание. —Я понимаю, не в моих то руках, но всё же. Быть может, вы захотите его видеть, – она поджимает губы, кивая головой в противоположную сторону залы, – Вы ни словом не обмолвились о Ленском за все пять лет. Онегин же незамедлительно оборачивается, выплескивая немного жидкости на пол. Лицо его впервые за долгое время озаряется удивлением, выдавая всё его внутреннее смятение. —Второй год уж тут, – добавляет Ларина, подходя к давнему другу, – Идите же, – улыбается та, – Идите, вижу ведь, хотите. Евгений, окинув её глазами, кивает и стремительно направляется вперёд, приглаживая волосы. Вот он. Как всегда красив. Удивителен. Ничуть не изменился, всё так же жив и весел. Осушая бокал, беседует с двумя девицами, то и дело усмехаясь. А на щеках цветет привычный румянец. Такой же, как тогда. Тогда, пять лет назад, путаясь в словах и мыслях, он сминал в руках бумаги под холодным взглядом Онегина. А тот же румянец теплел на щеках, когда юноша объяснялся, лихорадочно стараясь спрятать глаза. Только Онегину не было дела. Тогда он и совершил свою самую фатальную ошибку, надломил душу теперь уже самого дорогого ему человека, а после испугался и покинул его. И все те пять лет лелеял проблески своей нежности, перечитывая любимых его авторов. Искал то, что поможет наконец искупить свою вину, но, не отыскав, вернулся с поражением. Сколько лет прошло, сколько лет.. А помнит ли его Ленский? Потому что Онегин помнит. Не желает отпускать ни одной минуты, проведённой вместе, не хочет забывать ни одной его прелестной улыбки, что Владимир дарил лишь ему, хранит в глубине сердца все его робкие прикосновения, каждый вздох, каждый боязливый взгляд и все, до одного, его слова. Особенно, слова той ночи. Была б его воля повернуть время вспять, не задумываясь бы возвратился и выпалил из револьвера в самого себя, чтобы только не ранить Ленского. Этого нежного, хрупкого ребёнка, высохшие слёзы которого, вероятно, и сейчас лежат на холодном полу в деревенском поместье. Он сомневается, стоит ли возвращаться сейчас в его жизнь. Стоит ли ворошить болезненные воспоминания. Но сердце тянется, толкает в грудь, хочет хоть бы одно его слово услышать. Узнать, что его по глупости не ненавидят. Что не зря он вернулся в Россию, по земле которой ходит Владимир, чтобы дышать с ним одним воздухом, только и всего. И Владимир его замечает. Быстро мазнув взглядом по зале, останавливается на одной-единственной фигуре, замершей в нескольких метрах. Онегину кажется, что он сейчас расплачется от счастья: Ленский улыбается. Осторожно, стушевавшись, но на его прекрасных губах розовым рассветом снова рождается ласковая улыбка. Он уже и не замечает, как сам улыбается в ответ. Не замечает, как оказывается от того в полуметре, силясь выровнять дыхание. —Здравствуйте, мой милый друг, – шепчет Онегин с неизменной улыбкой, от которой уж давно отвык. —Здравствуйте, – так же тихо отвечает Ленский, опуская взгляд к полу. Онегин никогда не думал, как дорого ему станет это простое "здравствуйте". Кажется, только для этого одного " здравствуйте" он молчал пять лет, скитаясь в округе от родины, вынашивая внутри трепетное чувство. —Вот и прошли долгие годы разлук, – он закрывает глаза, склоняя голову. —Вы так думаете? – Ленский поднимает глаза. От стен эхом отдается скрипка, увлекая толпу кружиться в вальсе. Все вокруг движется, копошится, они одни только неподвижны, стараются унять прилившую нежность, пробирающую теплом до самых кончиков пальцев. —Идёмте, Владимир, – Евгений наконец пробует на языке эту давнюю фразу, что мечтал сказать уже долго, непозволительно долго, с того самого момента, как её говорить перестал. И как она странно звучит, вместе с тем, как привычно. И Владимир, не колеблясь, следует за Онегиным. Останавливаются они лишь у окна, покинув то залитое светом и гомоном место. Здесь тихо, спокойно, нет ни одной живой души, что для обоих неизменно чудесно. За стеклом уж во всю метёт вьюга, бьёт снегом, лишний раз напоминая о своём существовании, привлекая к себе ненужное внимание. —Зачем же мы пришли? – интересуется Владимир, облокачиваясь спиной о подоконник. —А отчего бы и не прийти? – Евгений останавливается возле юноши, опираясь о тот же подоконник рукой. Ленский отводит глаза, поневоле рассматривая собственные туфли. —Я много путешествовал, – тянет Онегин, все так же глядя на Владимира. —Так вот, где вы были всё то время, – тот улыбается, поджимая пальцы. —И знаете..– мужчина сглатывает, сомневаясь, стоит ли говорить что-то настолько однозначное, – Ни в одном месте, посещённом мною, мне не было так приятно и хорошо, как с вами. Ленский переводит взгляд на него, усмехаясь. —И зачем вы мне об этом говорите? Хоть и, чего скрывать, я рад. —Говорю, потому что хочу. В конце-концов,я впервые за пять лет счастлив, – Онегин вновь улыбается, выдыхая. —Что вы этим хотите сказать? –Владимир хмурится и отворачивается. —Хочу сказать, что годы, проведённые вдали от вас, образумили меня, идиота. Жизнь моя была без вас невыносима, – он переходит на полушепот, чем невольно заставляет Ленского обернуться, – Без вашей улыбки, вашего голоса, редких мимолетных касаний, ваших, прости господи, глупых стихов и красных щёк, ваших прекрасных живых глаз. Онегин скользит рукой по подоконнику к ладони Владимира, неловко касаясь кончиками пальцев. —Я боялся снова сделать вам больно, нежданно объявившись, но вот я здесь, молю бога, чтобы вы меня не ненавидели. Я не мог боле сдерживать порывы души, хотел хоть бы пройтись по одной с вами земле, но посчастливилось встретиться с вами лицом к лицу, – Евгений накрывает своею ладонь Ленского, вгоняя того в окончательное замешательство, – Я слишком долго ждал. Вот, мне уже тридцать, старик, только и всего. У вас должно быть своя жизнь, жена, вы любите друг друга и живёте один ради другого. —Нет у меня жены, – выдыхает Ленский, поджимая губы. —Тогда возьму на себя смелость сравнять наш счёт и дать вам совершенный карт-бланш с возможностью отплатить мне за мою глупость, – Онегин неловко усмехается, всё-таки проскальзывая своими пальцами меж чужих, – Каждый день я засыпал только с одним: как бы знать, что у вас всё хорошо. Я жил надеждою хоть раз ещё вас встретить и сказать это, – он делает шаг и становится напротив Ленского, глядя тому прямо в глаза, – Я люблю вас, Владимир. —Видно, всё-таки, годы отшельнического образа существования пошли вам на пользу, – Ленский коротко смеётся, мотнув головой, – Я ведь говорил вам это однажды, – его голос сменяется шёпотом, – И скажу ещё столько раз, сколько потребуется. —Могу я вас обнять, Владимир? – Онегин расплывается в счастливой улыбке, вскидывая брови. —Можете, – Ленский сам, звонко смеясь, закидывает руки Онегину на шею, после чего уж и Евгений обхватывает его спину. "А волосы он все не стрижет" – подумал Онегин, путаясь в угольно-черных кудрях, что вились уж ниже лопаток и были неряшливо собраны чёрной лентой, из которой то и дело выбивались прядки. —Вы так просто меня прощаете, не глядя на то, какую страшную я сделал ошибку? – он шепчет тихо-тихо, почти неслышно. —Зачем же хранить пустые обиды, когда истоков их давно нет? – шепчет в ответ Ленский, пропуская меж пальцев пушистые солнечные локоны. Владимир снова смеётся, зарываясь в воротник чужого пиджака, когда чувствует тёплые губы на своей щеке. —Я бесконечно благодарен вам, Владимир, что вы ждали меня так долго. Вы чудесный, – он скользит по щеке, касаясь губами мочки уха, и улыбается, утыкаясь в шею Ленского. —Хватит, Евгений, не говорите так, – юноша легко хмурится, тут же возвращая улыбку, светлую, счастливую, ту, что видел Онегин каждую ночь, закрывая глаза, – Будто я мог иначе..