Эксклюзив

      Хару Като невыносимый. И Дайсукэ не совсем понимает, почему так думает.       Като ведь мягкий — вся одежда смотрится на нём уютно, словно он вышел на работу в домашнем. Волосы тоже мягкие, по крайней мере, на вид — они аккуратно топорщатся в разные стороны и вряд ли причёсаны чем-то кроме руки, будто бы Като только недавно отнял голову от подушки и едва ли успел позавтракать.       Только ведёт себя Хару Като не так мягко, как ожидалось от человека его внешности — Дайсукэ до сих пор вспоминает, как он выскочил перед его машиной, закрывая собой случайных пешеходов, не успевших сойти с дороги. Это было лишним, Дайсукэ не отшибленный маньяк, он сам знает свои пределы и уж точно не стал бы никого давить, но этот порыв опального полицейского почему-то запомнил.       Так же, как и его лицо в первый день знакомства — с него не сходило неприятное удивление, брови хмурились, и глаза непрестанно метали молнии. Дайсукэ может быть и проникся бы этим благородным негодованием, если бы всё ещё обращал внимание на такие мелочи как недовольные люди.       А потом Хару Като упал с моста. Дайсукэ не считал это своей виной — Като сам разжал свои пальцы и свалился в воду. Он в принципе мог бы меньше своевольничать и прыгать у него под ногами, как дворняга перед колёсами автомобиля, остаться целее, не разбив себе лба, и, в общем-то, обойтись без синяков.       Однако Като так не считал. Он пыхтел злостью, судя по взгляду, которым встретил его утром на рабочем месте и чуть позже, на крыше департамента, — такой же мягкий во всём внешнем виде, с еле заметными кругами под глазами от стресса и недосыпа, но зубы скрежещут от ярости и могут стальной лист перекусить. Такому палец в рот не клади.       Дайсукэ снова ему усмехнулся, по-лисьи щуря глаза, — видел он таких принципиальных, на деле просто набивающих себе цену. И потому спросил лениво, как делал всегда:       — Сколько?       У Като вспыхнули глаза, только это была не алчность, а что-то другое — почти опасное, жгучее, будто в его голове чиркнула спичка. Дайсукэ не боялся, но почувствовал себя неловко, заполняя паузу тем, что вытащил из зубов толстую сигару, стряхнул пепел и полез рукой во внутренний карман с бумажником.       У Хару вновь поменялось лицо — от болезненно-белого до раздражённо-красного.       — Ах ты!.. — Дайсукэ только и успел, что отскочить назад, уклоняясь от крепкой оплеухи, метящей ему в левое ухо. Впрочем, он бы вряд ли успел уйти от удара, если бы Като действительно хотел его достать — уж слишком выбивающая из колеи реакция на предложенные деньги. — Так думаешь, что можешь купить меня?!       Като поймал его за лацканы пиджака двумя руками и сжал кулаки до треска, дёрнув вверх. Дайсукэ так и застыл с бумажником в одной руке, с сигарой в другой, стоя на мысках дорогих ботинок. И молчал.       Потому что как бы ответ… «да».       Дайсукэ Камбэ покупал всё, что угодно, начиная от банальной еды, заканчивая многомиллионными корпорациями и людьми. Любой подчинённый в его окружении выглядел и стоил круче лощёных породистых скаковых жеребцов с идеальной родословной. Конечно же, если он смог купить таких, с чего бы ему не купить ещё и его? Вот его — встрёпанного, не спавшего пару дней, у которого в желудке дешёвая яичная лапша и отвратительный синтезированный кофе?       Хару вглядывался в его глаза с напряжением, постоянно бегая взглядом по лицу, и, что-то решив для самого себя, разжал пальцы.       — Я так и понял.       Като уходил тихо, встряхнувшись и фыркнув как продрогший пёс. Дайсукэ всё смотрел, как он прячет руки в карманы, всё ещё сжимая кулаки, как горбится и трясёт головой, как хмурится и напряжённо опускает уголки губ вниз, скрываясь за дверью.       Камбэ медленно спрятал бумажник обратно, затянулся сигарой в последний раз и выпустил дым над головой.       Что ж, возможно, Дайсукэ действительно продешевил, и за Хару Като можно доплатить побольше. Ведь всё-таки Хару Като невыносимый, а таких людей в окружении Камбэ ещё не водилось.       Эксклюзив.