На крыльях бабочки

— Ты такой забавный, Гию-сан, — улыбается Шинобу и щекочет ему щеку своим дыханием. Гию знает: если повернуть голову, наткнешься на внимательный взгляд ее пустых фиалковых глаз. Гию поджимает губы и старательно смотрит в потолок. — Если тебе так страшно, ты только скажи. А в голосе ее — насмешка. Нет, Гию не страшно. Но неприятно. Пустующий храм у кромки леса не лучшее место, чтобы прятаться ночью от грозы. Шинобу шуршит рядом, скрипит старыми досками пола, и Гию не выдерживает, косится посмотреть. Она сидит, аккуратно подобрав под себя ноги, и встряхивает свое нежное, светлое, совсем не подходящее ей хаори. Без него ей даже лучше — форма Охотников необъяснимо подчеркивает ее красоту, ее миниатюрность. Гию любуется. Но Шинобу чувствует его взгляд, поворачивает голову и, улыбаясь, спрашивает: — Нравлюсь? И наваждение рушится. Шинобу, будучи самой слабой из столпов, самая сильная, и Гию ей втайне завидует. — Было бы лучше, не будь ты такой, — бурчит он, сам не понимая, что хочет этим сказать. — Какой? — она склоняет голову набок, продолжая улыбаться, отчего мурашки бегут по позвоночнику. «Такой упрямой, такой сильной, такой красивой, такой замечательной». Но вслух он ничего не говорит, отворачивается снова и слушает, как бьют по крыше тяжелые капли дождя. Шинобу вздыхает и кладет ему на щеку свою маленькую ладошку, Гию вздрогнул бы от этого, не будь ему вот настолько все равно. — Знаешь, ты был бы намного лучше, не будь ты таким, — негромко и мягко произносит она, вторя его словам. Гию снова смотрит: глаза у нее жуткие и улыбка, словно чужая. — Пожалуйста, не улыбайся. И она перестает, и дышать сразу становится легче. — Все-таки нравлюсь, — хмыкает девушка, а на улице грохочет гром, и капли бешено разбиваются о крышу их убежища, Гию слышит их и не думает ни о чем, зачарованно глядя в эти странные жуткие глаза. — Не думай о себе слишком много, — голос сиплый, рука сама тянется к ее волосам — потрогать, ощутить. Их мягкость и гладкость совсем не вяжется с колкой Шинобу. А она прижимается к его руке в ответ и трется, будто кошка. — Конечно, — шепчет. — Но и ты не избранный. Мне ты точно не нужен. И подается вперед — за поцелуями. Целуется она тоже мягко и нежно, совсем не так, как можно было бы от нее ожидать, а Гию всегда ждет от нее чего-то по-настоящему острого, пронзительного и быстро-болезненного, как укол. Губы у нее пухлые, и Гию приятно. Он прикрывает глаза, обнимает Шинобу за плечи и наслаждается, но она становится настойчивей, напористей и, в конце концов, прерывает поцелуй, ладошкой толкая его в грудь. — Что? — ворчливо спрашивает он. Она проводит кончиками пальцев от его груди до плеч, цепляет хаори, начинает стаскивать его. — Ты слишком сильно одет. — Ты тоже. Помочь друг другу раздеться — боги, Гию никогда не думал, что в их форме столько лишних застежек, петелек и странных элементов! Он злится и бесится, и веселое «Повредишь форму — тебя поврежу» на ухо совсем не помогает, но все мысли вылетают из головы, стоит Шинобу добраться до его члена. Она сжимает его рукой, проводит от основания до головки, трет большим пальчиком. Гию резко выдыхает сквозь стиснутые зубы, и у него темнеет в глазах. Он слишком давно ни с кем не был. Он даже почти не слышит, как девушка проказливо хихикает: — Здесь ты мне нравишься намного больше. Все это не столь важно. Он толкается ей в руку и сипло, прерывисто дышит. Она смотрит на него изучающе, как на подопытного, и это бы, наверное, испугало, но не сейчас. А Шинобу, как будто издевается — делает все нарочито медленно, проводит рукой туда-сюда, плавно оглаживает, и Гию не выдерживает: подается вперед, целует ее так, как ему хочется — жадно, а потом кладет ее на пол. Он видит, как пылают ее щеки, слышит, как тяжело она дышит, но в глазах ее все еще любопытство и только. Гию хочется расшевелить ее. Внизу она уже влажная. Влажная и мягкая. Гию гладит ее половые губы, теребит и засовывает два пальца внутрь — растянуть. Она жмурится и откидывает голову назад. Вот так. Шинобу узкая-узкая, но Гию уже не может ждать. Он закидывает ее ноги к себе на плечи и входит, она лишь сдавленно охает. — Аккуратнее! Давно я… — сипит она. Гию понимает. Двигается сначала медленно, но потом все набирая темп. И есть только сбитое горячее дыхание, резкие толчки и шум уходящей грозы. И хочется больше, хочется сильнее. Ближе, глубже. Прочувствовать все-все до конца, до бесконечности. И Гию смотрит ей в глаза и видит там потухший свет. Позже, когда они опять лежат рядом тихо и устало, он снова смотрит в проклятый потолок, как будто там написаны какие-то скрытые смыслы и великие тайны. Шинобу, свернувшаяся под боком калачиком, мерно посапывает, и близится рассвет. Гию ждет. Настоящего света.