Болезнь

Я выхожу на улицу. Уже темно. Впереди таинственно поблескивает, словно обтянутый черным латексом, наш найтлайнер. Тишина тут же обволакивает меня, заставляя громче слышать собственные мысли: обрывки фраз, грохот гитар и ударных, старающихся прорвать перепонки, мой голос, который всегда будто чужой, инородный и неощутимый, заливистый смех, другие знакомые голоса. Я хочу поскорее заснуть, на несколько часов отключить эту бесконечную и повторяющуюся какофонию звуков в своей голове. А так же ноющую усталость в мышцах. Я медленно иду, чувствуя каждую из них. Ничего, еще пара дней, и все пройдет. Я знаю. Но зато я горд собой. В этом туре я выложусь по максимуму: не только сложные долгожданные концерты, которые я с радостью и покалывающим в кончиках пальцев предвкушением наполнил новыми песнями, ограненными алмазами моей творческой души, но и продуманные тренировки, диетическое питание и отказ от любого алкоголя. Заниматься активно и регулярно спортом я начал еще летом, и теперь уже вижу первые результаты. И не остановлюсь. Здесь мне повезло, Пи с удовольствием ко мне присоединился. Хотя, скакалка не нравится и ему. И мне тоже пока с трудом дается: часто бьет больно по ногам, путается. Но я знаю, что она теперь на долгие-долгие дни станет моей спутницей. Дорога до найтлайнера недолгая — всего сотня метров от дверей клуба, но я в застегнутой наглухо толстовке и накинутой сверху кожаной куртке успеваю замерзнуть: осенняя погода коварна и беспощадна, и так непредсказуема. Днем мы грелись на солнышке в футболках, играли в бадминтон, пили прохладительные напитки, а сейчас мне хочется скорее скрыться в теплом нутре турного автобуса от этого мрачного холода и завывающего печально над головой ветра. Я даже руки прячу в карманы — пальцы быстро немеют от массивных колец. Подхожу к двери найтлайнера, прокручивая в голове цифры кода, и едва не вскрикиваю, замечая рядом с ним кого-то на траве. В темноте сразу не разглядеть деталей, но главную я вижу так же отчетливо, как и надкусанную бледно-светящуюся луну в черном небе — светло-серые джинсы на длинных стройных ногах. За мгновение во мне вспыхивает фейерверк из чувств и эмоций. Страх. Удивление. Горечь. Сожаление. Злость. Ярость. Отчаяние. Я не могу совладать с собой. Черт. Миллионы версий того, что случилось, вихрем проносятся в голове, и ни одна не приносит мне успокоения. Одно я знаю точно: я лучше бы проглотил тот кусок шоколадного торта, что сегодня, извиняясь и уже заранее зная об отказе, протянула мне Наза, я бы выпил залпом бутылку того вина, что в избытке сегодня лилось в гримерке, я бы, наверно, смотрел на повторе на твои откровенные пьяные поцелуи с Пи… Хотя, нет, про последнее я сейчас не хочу даже вспоминать. Черт, да я бы нарушил все свои запреты, только чтобы не видеть тебя сейчас в отключке, без сознания, или черт возьми не знаю пока, что там с тобой стряслось, лежащим возле автобуса, и не чувствовать, как предательски замирает мое сердце. Я сначала стою, как вкопанный, и пялюсь на тебя, как на привидение. Ну да, тебя же не должно здесь быть. А может, мне кажется? И в подтверждение своих мыслей, я несколько раз моргаю. Но разум, как и всегда в моем случае, берет верх. С тобой что-то случилось. Тебе нужна моя помощь. Ну же, не стой, как истукан, Крис. Это же Джеред. И он лежит без чувств на голой траве. Я подхожу ближе, наклоняюсь к тебе. Отлично, ты дышишь ровно и спокойно. Я тоже с облегчением выдыхаю, но чувство горечи меня не покидает. Я смотрю на тебя все с тем же испугом и сожалением. Твое такое бледное, почти прозрачное лицо, наполовину скрытое в траве, кажется мне мистическим и холодным. И отталкивающим. И, несмотря на бушующий ураган чувств у меня внутри, первые секунды мне не хочется к нему прикасаться. Но я скольжу взглядом дальше, цепляюсь за согнутые руки в серой джинсовке, оголенные запястья. На тебе только тонкая футболка и эта концертная небрежно расстегнутая куртка, на которую я совсем еще недавно с любовью приклеил несколько страз и пришил черные пайетки. Я непроизвольно снова поежился. Чудак. Да ты же, наверно, уже успел продрогнуть до костей. Земля еще холоднее, чем воздух. И меня словно озаряет, с силой вырывает из этого глупого оцепенения, дурмана, что успели навести холод, темнота и полная луна. Надо скорее тебя разбудить и затащить в найтлайнер, пока ты окончательно не замерз. Но легче подумать, чем сделать. Молнией мелькает мысль сбегать за помощью. В гримерке еще продолжается затянувшееся празднование дня рождения Назы. И любой из нашей большой и дружной семьи бросится к тебе на помощь. Но ты точно будешь потом на меня злиться, я тебя хорошо знаю. Зачем всем знать, что ты пьяный вырубился еще на пути к автобусу. Конечно, все тебе посочувствуют, с кем не бывает. Да и чего только у нас в поездках не случалось. Но сейчас мне тоже хочется, чтобы никто тебя здесь не увидел. И почему я вечно тебя защищаю? Это только твои проблемы с алкоголем. Я, черт возьми, тебе не нянька. Я быстро набираю код от двери, и она с тихим шорохом открывается. Из автобуса меня сразу обдает долгожданным теплом. Так, теперь ты. Я сначала легко трясу тебя за плечо, но ты не просыпаешься. Потом сильнее сжимаю ткань тонкой джинсовки и начинаю тебя поднимать. Ты тяжелый и недвижимый, ты безвольной куклой снова стремишься упасть на землю. Но я этого не допущу. Эй, Джеред, ну же, просыпайся. Помоги мне тебя поднять. Мы с тобой одного роста и сейчас почти одного веса. Но, похоже, желания у нас абсолютно разные. Ты, кажется, наконец-то, просыпаешься, что-то бормочешь себе под нос и пытаешься снова лечь на траву, когда я в надежде тебя отпускаю. Ну да, прости, мой дорогой, что потревожил твой сладкий алкогольный сон. Нет, Джеред, нет, вставай. У меня с новой силой начинают ныть все мышцы, но я не сдаюсь. Пока ты бездумно и все еще сонно шаришь по траве, видимо, в поисках подушки, я набираюсь терпения, чтобы снова тебя поднять. На этот раз я беру тебя за руку и тащу на себя. Странно, ладонь у тебя все еще горячая, но влажная, когда мои уже окончательно замерзли. Потом подхватываю под руки. До открытой двери автобуса всего пара метров. Вот моя цель. Когда твоя тяжеленная, словно вылитая из железа, рука, наконец, опускается на мое плечо — мне удается ее перекинуть, ведь ты не сопротивляешься, то я осторожно разгибаю колени, выпрямляюсь, другой рукой крепко обхватываю тебя за талию и прижимаю к себе. Ты уже не висишь на мне тряпичной куклой, а снова просыпаешься, громко возмущаешься. «Крис…какого черта», — твой голос хриплый и сонный, ты едва ворочаешь языком, ты с трудом переставляешь ноги, пока я буквально тащу тебя на себе до заветной двери автобуса. Мою, в этот раз незащищенную от ветра, шею щекочут твои волосы и обжигающее дыхание. Я стараюсь отвернуться — винное амбре тут же вызывает во мне тошноту. Ну же, еще пара шагов. Мы доходим, твоя тяжеленная голова практически лежит у меня на плече. Я бы даже мог назвать эту тяжесть приятной, если бы не обстоятельства. Но цель еще не достигнута. Впереди несколько ступеней и путь до спальных мест. Мне приходится немного наклониться вперед, чтобы помочь тебе поднять ногу. Ура. Мы поднимаемся. Я опираюсь рукой о верхнюю ступеньку и делаю вдох. Ты вдруг недовольно и весьма грубо бормочешь, что можешь забраться сам и предпринимаешь резкую, как тебе наверно кажется в этом состоянии, попытку. Но врезаешься коленом уже в следующую ступеньку и падаешь на меня. Я тут же оступаюсь и теряю равновесие. Боль прошибает спину — нет так уж удобно лежать на ступеньках, особенно, когда тебя еще и придавливает к ним таким большим весом. Удивительно, но ты смеешься, тычешь в меня пальцами, несешь какую-то ерунду про то, что вино было плохое и хорошо, что я его не пил. Хотя это и не спасло меня от падения. Пытаешься снова встать, больно давишь мне на плечо, поэтому я спешу тебя остановить. Нет, Джеред, так не пойдет. Подожди. Я сам. Ты точно не в состоянии. Я даю себе короткую передышку, отодвигая тебя за плечи. Мне надо немного подумать, как же затащить тебя в автобус. И, кажется, глядя в ночное небо, я целую вечность слушаю только твое тяжелое дыхание и собственное сердцебиение. А ты больше не пытаешься подняться — тебя, кажется, все устраивает. Конечно, тебе же не упираются в спину твердые ступеньки. Все, Джеред, хватит, я устал и чертовски хочу спать. Я поднимаюсь и волоку тебя за собой. И даже не смотрю, успеваешь ли ты открыть глаза и возмущенно скривить губы. Ты хватаешься за воздух, за темноту, и наконец, за меня. Как утопающий за проплывающее рядом бревно. Да, Джеред, я считаю, что сегодня ты утонул. Но зачем-то и меня потащил за собой. Или я сам прыгнул следом? Почему? Да потому что такой же идиот, как и ты. Вот, мы уже сидим на полу рядом со спальными полками. Я вытираю выступивший пот и тяжело дышу. Ты подпираешь рукой опустившуюся низко голову и, наверно, снова спишь. Или тебе плохо? Эй, нет, только не надо сейчас, прошу. Я интересуюсь твоим самочувствием, заботливо прикасаясь к плечу. Может, воды? Но вроде все в порядке. Странное чувство овладевает мной, когда ты вдруг поднимаешь голову и смотришь мне прямо в глаза. В другой части автобуса я зажег свет, поэтому теперь могу разглядеть тебя получше. У меня внутри все холодеет и скручивается в единый узел, я чувствую, как начинаю медленно испаряться под твоим тяжелым, мутным, пасмурным, давящим, полным презрения и отчаяния взглядом. Или же, мне показалось, потому что ты все еще сильно пьян и вряд ли понимаешь, что здесь сейчас происходит. Но когда я снова помогаю тебе подняться, чтобы ты залез на полку — кстати, на мою, так как она здесь ближайшая, а дальше тебя тащить или бессмысленно заставлять идти у меня нет ни сил, ни желания, ты просишь, чтобы отстал, не трогал тебя, ты справишься сам. Не снимая куртки, ты ложишься на спину и пытаешься ногами, капризно дергаясь и постанывая, скинуть кеды. Один быстро падает на пол, а другой никак не хочет. Вот упрямец. Я помогаю. И не услышав слов благодарности молча наблюдаю, как ты отворачиваешься от меня на бок, безжалостно сминая мою ни в чем не повинную постель. Я еще несколько секунд смотрю на твою треугольную спину, с грустью замечаю несколько грязных пятен на джинсовке, сухие листья и траву, запутавшиеся в волосах, но не решаюсь до тебя дотронуться. Спи, Джеред. Завтра поговорим, если захочешь. У тебя на полке холоднее, так как ты всегда выбираешь места, где огромные окна. А вот надувная подушка мне нравится. Я стягиваю с волос резинку и надеваю ее на запястье, устраиваюсь поудобнее, все еще чувствую ноющую боль в спине от падения. Но не она не дает мне сразу заснуть. Я, как загипнотизированный, начинаю прокручивать события сегодняшнего вечера, до того момента, как нашел тебя на улице. Я не хочу вспоминать, но чем больше я сопротивляюсь, тем отчетливее и ярче становятся картинки. И я зажмуриваюсь, натягиваю одеяло до самого подбородка, словно хочу скрыться сам от себя. Но я не могу. Я прокручиваю и прокручиваю события, а аккомпанементом мне звучит твое громкое сопение. Чертов твой сломанный нос, Джеред. Я даже не думал, что смогу снова испытать нечто похожее. Но самый главный враг для себя — только ты сам. Я с удовольствием присоединился ко всем, когда после концерта и раздачи автографов, наша гримерка превратилась в шикарный банкет в честь дня рождения Назы. И, конечно, спел вместе со всеми поздравление, особенно стараясь на высоких нотах. Но от угощений тактично отказался. Класс, Пи, Бенджи и ты шумно обсуждали турниры по бадминтону, не брезгуя вином и пивом, и сама виновница торжества выглядела довольной и счастливой в нашей безумной сплоченной семье. Постепенно голоса и смех становились громче, шутки откровеннее, и здесь я, конечно же, тоже не ударил в грязь лицом. Пи даже, заливисто смеясь, пересел от меня к тебе. Зато Никлас тут же занял его место и нежно провел пальцами по моим выбритым вискам. Я одобрительно и нежно чмокнул его в щеку, а он сказал, что так же, как поцеловал его сейчас я, он целует свою дочку. И мы переключились на отцовские темы, которые никогда нам не надоедали. Но я успевал поглядывать и на то, что творилось на диванчике напротив, где дурачились вы с Пи, пока Класс уже с новой бутылкой любимого пива завел беседу с техниками и Назой. Пи, похоже, выпил сегодня больше остальных, и уже порядком захмелевший, расслабленный и особенно веселый, строил тебе рожи, пытался отобрать у тебя бутылку, а ты, как обычно в последнее время, а особенно в этом туре, уже в третьем городе подряд, проигнорировал стаканы, прикладывался к тебе на грудь, когда ты включал очередное забавное видео или странную песню на ноутбуке, покоившемся у тебя на коленях. Иногда Пи переключался на Бенгта, когда тот с очередным бокалом вина и кусочком торта заинтересованно заглядывал в ноутбук. Меня немного отвлекали заходящие к нам знакомые ребята из технической команды клуба, кто-то из организаторов, просто знакомые знакомых, которые искали кого-то из моей команды, но все-таки, я, к сожалению, как раз снова сел прямо напротив вас, когда вы оба, уже порядком напившись, затеяли какую-то возню на диване. В гримерке, кроме меня и вас, был еще Бенджи, но он уже крепко спал, отвернувшись ко всем спиной. Время было позднее, но вечеринка продолжалась. Просто именно в этот момент все куда-то разбрелись. А меня, наверно, не замечали, так как я сидел тихо. И я стал единственным свидетелем незапланированного, я так надеялся, действа. Я бы понял и только громко хмыкнул и пошутил, если бы ты стянул с него штаны, оголяя задницу, защекотал его, облапал его за все места, да что угодно, что мы с тобой не один раз сами проделывали друг с другом и с Бенгтом, но только не то, что я увидел. Ты оседлал Пи и наклонился к его лицу, стараясь пощекотать его волосами. А волосы у тебя пока только отрастали после того, как ты красился в синий и ходил наполовину выбритый, и были весьма короткими. И я наблюдал, как ты почти касался носом и губами лица Пи, а тот смеялся и вырывался. И в какое-то мгновение, я так сильно хочу его забыть, ваши губы столкнулись. И ты не отпрянул, смущенно морщась и смеясь, кривляясь, как обычно это делал, изображая поцелуи с Пи на встречах с фанатами, а прижался еще сильнее. Внутри меня кто-то, протестуя, закричал, захотел тут же подбежать к вам и оттолкнуть друг от друга. Что? Что вы делаете? Это все алкоголь, все из-за него. И это ничего не значит. Хотя, мне должно быть все равно. Делайте, что хотите. Я со странным чувством, мне совсем не хочется сейчас давать ему название, пялюсь на перстень на пальце Пи, что теперь поблескивает уже в твоих волосах. Фак. Идиоты. Мне ничего не остается, как молча встать и выйти из гримерки. Мои шаги в боксерках мягкие и неслышимые, и на меня никто не обращает внимание. Но я успеваю еще раз бросить взгляд на вас. Черт. Это не то, что я хотел бы видеть. И не то, что я хотел бы сейчас чувствовать. Когда, спустя какое-то время, я вернулся в гримерку, я проверил, как укладывают наше оборудование, перекинулся парой слов с очаровательной работницей клуба, и тут же про себя заметил, что предпочел бы видеть тебя в обнимку с ней, а не с Пи, даже столкнулся с парочкой смущающихся, явно по каким-то причинам задержавшихся в клубе, фанатов, там уже снова вовсю продолжалось веселье. А ты и Пи, как ни в чем не бывало, сидели, а точнее, полулежали все на том же диване, пили из одной бутылки по очереди и выглядели абсолютно пьяными и счастливыми. Ни для одного, ни для другого этот поцелуй, черт, совсем не дружеский и ребяческий, а весьма откровенный, похоже, ничего не значил и ничего не изменил. Или вы только делали вид. Или не делали. Но все равно, странное чувство осталось. И когда ты вдруг внезапно ко мне обратился с каким-то обычным музыкальным вопросом, я не сразу нашелся, что ответить. Я чуть дольше, чем стоило, задержался взглядом на твоих ярких раскрасневшихся губах и сглотнул. И прогнал, молнией сверкнувшее в моей усталой и затуманенной голове, желание дотронуться до них, сначала почувствовать их тепло и нежность под подушечками пальцев, потом прижаться к ним щекой, подбородком, и наконец, поцеловать, игриво касаясь тонкого колечка языком. Как когда-то. Я достаточно резко отвечаю тебе, пряча глаза, но ты ничего не замечаешь. И никто в этой комнате ничего не замечает. Да и ничего не произошло. Но я больше не могу здесь находится. После душа я долго стою перед зеркалом и сушу волосы. Мне нравится отражение, мне по-настоящему идет эта прическа, но я сейчас ненавижу свои мысли. И этот жалостливый грустный взгляд потерянного ребенка. Меня снова потянуло к тебе. Придется это принять. И я знаю, что могу сейчас вернуться в гримерку, можно даже для усиления эффекта футболку не надевать и не собирать волосы в привычный пучок, завалить тебя на лопатки, ты уже сильно, сильнее, чем обычно, пьян, и почти не сможешь сопротивляться, и поцеловать так, как я хочу. Избавиться от этого навязчивого желания, отдающего ноющей болью внизу живота. И никто мне и слова не скажет. Я могу. Да. Но потом мне станет настолько хреново, что я уже не смогу больше притворяться ни перед собой, ни, тем более, перед тобой. Черт. И я иду спать в найтлайнер. Я только хитро улыбаюсь, когда Бенгт смотрит на меня своими круглыми испуганными глазами, и затем садится напротив, любовно сжимая между ладонями горячую кружку с ароматным чаем. Он тоже, как и Ник, и Класс, которые несколько минут назад появились в общей зоне, думали, что я еще сплю, так как на моей полке по-прежнему была задернута шторка. Но, нет, ребята, я встал самым первым. И уже больше часа сижу здесь с чаем и пытаюсь работать. На вопросы, а кто же тогда спит на моей полке, я только загадочно улыбаюсь и отвожу взгляд. Ты появляешься где-то в районе десяти, когда нам остается всего час пути до следующего клуба. Я прислушиваюсь к вашему разговору с Назой, пока ты делаешь себе чай, ищешь в холодильнике сок, хлеб и масло и жалуешься ей на невыносимую головную боль. Вы быстро приходите к выводу, что с вином вчера были какие-то проблемы. Или же не стоило все смешивать. Я внутренне ухмыляюсь, но не подаю вида, что меня интересует ваш разговор. Я с самого пробуждения дал себе установку больше не сердиться на тебя. Я понял, как же сильно мне, Джеред, тебя не хватает. И ты, будто прочитав мои мысли, просишь меня отойти с тобой к спальным полкам. Я едва сдерживаюсь, чтобы не улыбнуться, и сразу иду. Ты останавливаешься возле моей. Шторка открыта, и я вижу, что ты куда-то дел мою постель. Я стараюсь смотреть на тебя осторожно, не задаю никаких вопросов. Но все равно будто царапаюсь о лезвие, когда слышу глухой безжизненный голос и вижу совсем отстраненный, безразличный взгляд. Твои интонации сейчас даже грубые, вызывающие, но я только молча киваю, когда ты говоришь, что сам сходишь в прачечную и постираешь мою постель. Да мне сейчас все равно на постель. Я сам буквально силой уложил тебя на нее в грязной одежде. Ну же, Джеред, меня волнуешь сейчас только ты. Но даже от простой таблетки аспирина из моей аптечки ты отказываешься. И твое «не надо, Крис, я в порядке» буквально выбивает у меня из-под ног землю. Мы не ссорились, мы даже толком с тобой не говорили, и ты не отводишь взгляд, ты смотришь прямо, сквозь меня. И я замерзаю еще быстрее, чем вчера ночью, когда тащил тебя в этот чертов автобус. Мне хочется крикнуть, что ты неправ, что я хочу просто услышать «спасибо». Я не злюсь на тебя. Я простил тебя уже за все то, чего ты не совершал, и за то, что я себе придумал. Но я только тихо соглашаюсь с тобой. Так же безразлично, как и ты, я очень стараюсь, отвечаю на твою холодность. И к моим самым худшим опасениям это именно то, чего ты от меня и ждал, чтобы уйти. Поставить точку. И ты уходишь, будто бы незаметно задеваешь меня плечом. Но разве я когда-нибудь так просто тебя отпускал? Я уже начал упрямо строить планы в голове, стараясь не замечать растущую обиду и пустоту, беспросветную печаль, что поглощала меня с каждой минутой все больше и больше. Но все мои планы рухнули, когда во время тренировки я повредил палец. Пи смотрел на меня так испуганно и виновато, будто я застал его с тобой. И вы не просто целовались. Хотя, нет. Вряд ли. Никто ведь не знал о моей проснувшейся ревности. Но все теперь уже не имело значения. Прогнозы врачей были совсем не утешительные, а у меня тур только-только начался. Шина выглядела устрашающе, и я шутил, как мог. А потом морщился от боли, сдерживая слезы, и глотал обезболивающее. И даже мысленно пожалел, что не могу напиться, когда снова увидел тебя с бутылкой шампанского. На улице так тепло и солнечно, что все выходят смотреть турнир по бадминтону. А я хочу немного отвлечься и погружаюсь в работу. Печатать одной рукой неудобно, но я не в первый раз калечу себе пальцы — быстро привыкаю. И почти уже не замечаю боли. Ты появляешься неожиданно. По твоему удивленному и все еще невеселому лицу я понимаю, что и ты не ожидал меня здесь увидеть. Но что поделать, Джеред, видимо, у нас мысли с тобой сходятся. И даже в таких больших и уютных клубах, где есть дворики, беседки, большие столовые и множество разных комнат на этажах, нас все равно с тобой манит в одни и те же места в одно и то же время. Ты всегда рядом, даже если сам этого не хочешь. На этот раз с тобой только бутылка воды. И моя стоит передо мной на столе. И я сам могу ее открыть. Но потом снова начнет растекаться по руке боль. Я только с мгновение смотрю на свою воду, а ты уже подходишь, молча откручиваешь крышку и ставишь передо мной открытую воду. Я говорю «спасибо», хотя вижу, что ты уже снова меня будто не замечаешь. После концерта, во время которого я мужественно старался держать микрофон попеременно в обеих руках, боль становится настолько сильной, что хочется оторвать к чертям руку. Я знаю, что еще всего пара концертов, и будет операция в Гамбурге. А пока мне надо терпеть и как-то с ней справляться. И никому не показывать, как же мне сейчас отвратительно. От боли и таблеток мутит, и я постоянно пью воду. Но черт с ним, с пальцем. Я могу это пережить. Я весь концерт существовал на сцене так, словно ничего не произошло, пока меня снова не потянуло к тебе. Я то и дело шел к синтезатору и старался поймать твой взгляд. Но ловил только твои безумные улыбки и гримасы, ты, как и я, здорово перевоплощаешься на сцене. Если бы я не знал, что ты — это вот это нечто, бьющееся в экстазе перед инструментами, ловко перескакивающее с клавиш на гитару, с гитары на барабаны и обратно, я бы не поверил. Я подошел совсем близко, встав рядом с тобой за синтезатором, и поцеловал тебя в щеку. Грим сладкий. А ты ни разу нигде не ошибся. Я не ищу тебя специально, но все время нахожу. А ты находишь меня. Вот и сейчас. Мы стоим с тобой в туалете перед большим горизонтальным зеркалом во всю стену. Я пришел почистить зубы перед сном, а вот что привело тебя, я понимаю не сразу, пока ты не включаешь в раковине холодную воду и не начинаешь с силой тереть лицо. Я знаю, что в гримерке снова пьют вино и шампанское, и ты среди первых. По твоему мутному взгляду и нетвердой походке понимаю, что ты опять напился. Странно, но после резких холодных процедур ты сразу не уходишь. Ты опираешься о раковину и опускаешь голову. Снова стараешься от меня спрятаться, но я не вижу причины. Тяжело дышишь. Ну зачем так, Джеред? Ты же все прекрасно понимаешь. Я могу смотреть на тебя бесконечно, но сейчас мне мучительно больно, потому что ты явно хочешь мне что-то сказать. И уже сказал бы, если бы это была хорошая новость. Но это бледное глупое молчание между нами невыносимо. Эй, Джеред, я здесь, я рядом. Это же я, посмотри. Я осторожно касаюсь твоих напряженных твердых пальцев. Мне хочется тебя обнять, но с шиной это будет практически невозможно. Как не во время я покалечил палец. Я снова, как заученную мантру, повторяю вопрос, все ли с тобой в порядке. Сейчас я даже не хочу скрывать свое волнение и заботу в голосе. Ты тихо смеешься, а потом поворачиваешь ко мне голову. Вода помогла, я уже могу прочитать в твоих глазах то, что не хочу знать наверняка. Ты просишь, почти умоляешь, чтобы я отстал от тебя. Ты повышаешь голос. Ты говоришь, что хочешь быть один, только сам с собой. Сейчас ты не видишь и не желаешь другого выхода. Но я не могу просто молча тебя слушать. Мое сердце буквально рвется на части, и я даже не замечаю, как остро начинает снова болеть рука, потому что я ее потревожил, неловко ударившись о раковину. Ты замечаешь, и невыносимо долго смотришь на мою руку. И я, наконец-то, читаю сожаление и отчаяние в твоих глазах. Жалость? О, нет, Джеред. Не смей меня жалеть. Ты не имеешь права. Смотри лучше в глаза. И ты подчиняешься. Слова сами срываются с моих губ: «Если ты только захочешь, то ты не будешь один. Мы оба с тобой это прекрасно знаем». Ты меня услышал. Я замечаю, как начинают дрожать твои губы. И да, я снова смотрю на них с тем же самым непреодолимым желанием. Но теперь и ты понимаешь, чего я хочу. Ты чувствуешь меня. И не отворачиваешься. И говоришь с заметной дрожью в голосе, тихо-тихо, будто боишься, что кто-нибудь нас сможет услышать. Но здесь никого нет: только мы и наши отражения. Ты повторяешь, что хочешь быть один. Но я тебе не верю. Я наклоняюсь к тебе, касаюсь пальцами гладкого подбородка. Чувствую, как ты замираешь, вижу, что ты останавливаешь взгляд на моих губах, когда я начинаю сокращать между нами расстояние. И когда я уже не могу сфокусироваться на твоем тонком колечке, все плывет, все размывается, я почти полностью закрываю глаза, предвкушая вкус поцелуя, я вдруг снова слышу твой голос. Но ты не отстраняешься, не отворачиваешься, не убираешь мою руку. И поэтому мне еще больнее слышать твои слова. Ты говоришь, что это — болезнь. Но ты пытаешься вылечиться. И тебе почти удается. Вино — лучшее лекарство. Но в туре все сложнее, приходится увеличивать дозу. А с травмой моего пальца стало и вовсе невыносимо. Потом ты говорил что-то про нашу дружбу, работу, заботу, шутки, доверие и симпатию, но я, кажется, уже тебя не слышу. От усталости и черт знает еще из-за чего, меня резко мутит. И я открываю кран и спешу закончить этот разговор. Этот ледяной и безвкусный, как льющаяся с шумом вода, разговор. Я холоден, но не резок. Я абсолютно безразличен. Я не извиняюсь, я всегда прав, Джеред. Даже сейчас. И ты замолкаешь. И тут же уходишь, оставляя меня наедине с этим жалким идиотом с покалеченным пальцем, поцарапанными чувствами и разбившимися в дребезги надеждами, что смотрит сейчас на меня и не дает мне окончательно упасть духом. Я понял тебя, Джеред. Лечись, я не стану тебе больше мешать. Но у меня, боюсь, нет лекарства от этой болезни. Обезболивающее, которого у меня сейчас в избытке, мне не поможет. А от алкоголя я отказался. Остается только одно — песни.