Ваше Величество, Совесть

      Весеннее солнце греет, целуя в обе щёчки. Гермиона, любящая солнце, но ненавидящая свои веснушки, прячется под тенью дерева, закутавшись в мантию, чтобы солнце не касалось её лица.       Младшие студенты играют, старшие готовятся к экзаменам, некоторые профессора тоже проводят полдень на свежем воздухе, читая или беседуя. Они прогуливаются по дорожкам и тропинкам с важным видом. Только директор Дамблдор иногда возвращал мяч обратно на поле. Гермиона отрывалась от книги, которую читала, и поглядывала в сторону, туда, где развалившись на лужайке, сопел профессор Реддл, прикрыв лицо газетой с заголовком «Северус Снейп и Свадьба? Свершилось!» и целующимися молодожёнами на колдографии под цветущим вишнёвым деревом.       Гермиона перелистывала одну страницу за другой, иногда прерывая чтение учебника по нумерологии за шестой курс, слыша девичий смех поблизости. Студентки бегали группками, держались за руки, то печенья в жестянке несли, то письма подкладывали рядом со спящим профессором, то хихикали, не решаясь к нему подступиться, краснея и задыхаясь от волнения. Девчонки гурьбой наворачивали круги, пока не пришла пора идти на занятия. Гермиона тоже было собралась идти на факультатив, даже закрыла книгу и посмотрела, как её однокурсники складывали свои пледы и бегали за заколдованными мячами, пытаясь их поймать по всей лужайке и забрать с собой.       Она перевела с них взгляд на профессора Реддла, который всё ещё крепко спал и явно никуда не собирался уходить. Светило золотое солнце, падали вишнёвые и сливовые лепестки, которые нёс тёплый-тёплый ветерок. Гермиона подняла голову и взглянула на небо — бескрайнее, прекрасное, невыразимо далёкое, расчерченное паутинкой дубовых веточек, покрытых маленькими-маленькими зелёными листочками. Она задышала полной грудью, вдыхая свежий сладковатый воздух, будто пробуя его на вкус, и задумалась.       Ну вот она уйдёт в школу, поднимется в пыльный кабинет, где проходит её факультатив, и будет слушать рассказы разговорчивой профессор Стебль об отличиях петуньи от калибрахоа, пропустит за этими, конечно же, потрясающе интересными беседами всю прелесть и скоротечность весны…       Гермиона даже вздохнула, вспоминая стихотворение, которое ей как-то рассказала мама, когда они лежали в шезлонгах на лазурном берегу, сокрушаясь тем, что Гермиона полностью поглощена образованием, а не своей юностью:

«В семнадцать лет серьёзность не к лицу, И как-то вечером оставьте свои полные бокалы, И шумные кафе и свет слепящий люстр Под липами пора гулять настала».

      Все покинули двор, вернувшись в замок, кроме профессора Реддла и Гермионы. Она читала стихи вслух, поднимаясь со своего места и отбрасывая мантию в сторону:

«Июньскими ночами так дышится легко И всё вокруг красиво. Гул города доносится, ведь он недалеко Приносит ветер запах виноградников и пива».

      Когда она только поступила в Хогвартс, ей всё, кроме учёбы, давалось тяжело — ни друзей, ни знакомых, только книги, учителя и привидения были её собеседниками. С соседками вышли странные отношения на грани соперничества, с однокурсниками всё не задалось с самого начала — её считали заучкой и выскочкой. А тут ещё и добрый профессор, читавший интереснейшие лекции, помогавший справляться со страхами и неловкостью, на чьих уроках Гермиона расцветала и хорошела. Она поняла не сразу, разве что на Святочном балу, кружась в вальсе с Виктором Крамом ей вдруг отчего-то стало так тоскливо, а в голове пробежала мысль «Ах, если бы вместо него…», которая тут же забылась.

«Июнь, семнадцать лет, и кругом голова, Шампанское туманит ваши речи… И вы мечтаете, и на губах у вас Горячий поцелуй, как бабочка трепещет».

      Гермиона сбросила с себя чёрную балахонистую мантию, ощущая, как солнце тут же начало припекать её лицо. Ей стало интересно, а что будет, если она, как смелая гриффиндорка, сядет рядышком с профессором Реддлом, уберёт с его груди травинку, может быть, даже сделает что-то менее наивное и более безрассудное. Не зря же она на Гриффиндор поступила! Разве только для того, чтобы заучивать тексты наизусть и разбираться во всём на свете? Нет же, нет! Тогда для неё была бы прямая дорога в Когтевран!

«В плену робинзонад душа томится. И тут, под фонарем, напротив вас Одна мадемуазель садится. И для себя решив, что вы наивны, Она отводит взгляд от вас картинно, Чтобы потом уйти…»

      Она села на траву, поджав под себя ноги, рядом с ним. Травинки щекотали её голые, выше коленей, ноги. Гетры слегка врезались в кожу — неприятно. Гермиона провела мизинцем по ткани его пиджака, поднимаясь по рукаву к груди, коснулась серебристых пуговиц кончиками пальцев и забрала травинку. Он дышал глубоко, но даже не дёрнулся, будто ничего не замечая. Набравшись смелости, Гермиона убрала травинку в карман юбки, наклонилась над Реддлом, и даже убрала газету с его лица.       Он не поморщился, только его ресницы слегка задрожали. Гермиона понижает голос до почти беззвучного шёпота:

«А на губах у вас, не распустившаяся, вянет каватина. Она над вашими сонетами хохочет, Друзья вас бросили, вам плохо одному. Она письмом вас осчастливить хочет…»

      Гермиона слегка дунула на его губы. Она видела, так делали актёры в каком-то романтическом фильме, потом приблизилась к нему и коснулась его губ своими. Её лицо тут же загорелось от стыда и охвативших её чувств, сердце, тарахтевшее и до этого, сейчас будто сошло с ума. Она быстро оторвалась от него и уже собралась вскочить на ноги и побежать за вещами под дерево, а туда стремглав к мадам Стебль на факультатив, но его крепкие руки схватили её так быстро и резко, что Гермиона вскрикнула.       Профессор Реддл, прищурившись, изучал её то алеющее, то бледнеющее лицо и со смехом закончил стихотворение:

«В тот вечер вы в кафе, где свет слепящих люстр, И перед вами полные бокалы. В семнадцать лет серьёзность не к лицу — Под липами пора гулять настала…»

      — Артюром Рембо увлекаемся, да? Это же какую совесть надо иметь, чтобы целовать спящего под деревом профессора, мисс Грейнджер?! — серьёзно и даже гневно спросил он, удерживая подле себя Гермиону. — Я имею полное право, как пострадавшее лицо и профессор, снять с вашего факультета баллы.       Гермиона стала заикаться от испуга и дышать так, словно, ещё чуть-чуть, и она потеряет сознание.       — Ваше Величество, Совесть, где же вы? — он язвил и красноречивым взглядом высматривал эту самую незримую совесть.       — В-вы… П-пожалуйста, отпустите м-меня, п-профессор.       — А знаете, мисс Грейнджер, я думал, что вы не такая, как все эти пигалицы.       Гермиона замотала головой:       — Я не такая! Вам показалось! Отпустите, я вас перепутала! С… с… Гарри!       — Поттером?       — Верно!       Он разжимает её запястье и возвращает газету на своё лицо, ухмыляясь.       — Что ж, охотно верю вашей наглой лжи, мисс Отсутствие Совести. И не стойте, будто грифон у аквариума, солнце загораживаете.

***

      Собравшись с несколькими однокурсницами в Астрономической башне, Гермиона и другие девочки решили погадать на суженого. На их курсе такие гадания прекрасно удавались Лаванде Браун, поэтому многие девочки хотели, чтобы она им погадала.       Усевшись в круг, Лаванда по очереди гадала девочкам, разбрасывая полудрагоценные камни по бархатному тёмно-синему покрывалу, которое было вышито золотыми, серебряными и бронзовыми звёздами, складывающимися в реальные созвездия и, соответственно, карту неба.       Убрав волосы за уши, Гермиона, как и каждая вторая здесь сидевшая девочка, втайне желала, чтобы суженым оказался молодой и безумно красивый профессор Реддл, такой весь загадочный и всё ещё неженатый. Он был настолько привлекательным для них всех, что затмевал всех остальных мальчишек, будь они хоть старше, хоть одного с ними возраста.       Слухи о Реддле распространялись со скоростью света от одной девочки к другой. Смешки и перешёптывания всегда присутствовали на его занятиях. Гермиона, конечно, не занималась ничем подобным, разве что… тот случай с поцелуем, о котором она сожалела уже который день. Но её поступок привлёк внимание Реддла, поэтому он всё время так или иначе над ней подтрунивал, смеялся и давал ей утешительные комментарии по поводу её неразделённой с мистером Поттером любви. Дело в том, что Гарри Поттер уже год встречался с Джинни Уизли, и в ус не дул, что его однокурсница могла в него влюбиться.       Пэнси Паркинсон, сидевшая рядом с Гермионой, вечно смотрела на неё таким взглядом, от которого бежали мурашки и в голове возникала мысль: «А вдруг она догадалась? А вдруг знают все?». В общем, Гермиона решила проверить, стоит ли ей так сильно волноваться по этому поводу, ведь вполне вероятно, что первая влюблённость таковой и останется, и её с этим Реддлом в будущем ничего не будет связывать, кроме, разве что, общих воспоминаний о времени в Хогвартсе.       И вот очередь Гермионы подошла. Лаванда собрала все камушки в бархатную сумочку, встряхнула их, приговаривая на староанглийском языке. Она бросила камни и свечи, тускло освещавшие башню, сильно-сильно замерцали и затрещали, а руки Браун задрожали, когда она провела ими над камнями.       — Вижу, что судьба твоя сейчас войдёт сюда, — голос Лаванды изменился таким густым и хриплым, будто принадлежал не ей. Свечи тут же потухли, а в дверном проёме оказалась тёмная мужская фигура.       — И что же вы здесь делаете?       Гермиона закрыла ладонью рот, чтобы подавить вскрик.       — О, мисс Отсутствие Совести, — профессор Реддл осветил лицо Гермионы люмосом, — за эту неделю уже второе нарушение. Да вы, видимо, решили за годы примерного поведения отыграться и доказать, что все гриффиндорцы любят нарушать правила!       Пэнси Паркинсон схватила Гермиону за руку:       — Мерлин, Гермиона, бежим!       — Не от меня, мисс Паркинсон. Пять очков со Слизерина. И все ко мне на отработку, дамы. Пока не вычистите мой кабинет — не отпущу. Вас в особенности, мисс Грейнджер.