на троих

У Шона слишком много воспоминаний, слишком много тупой, ноющей в центре груди боли. Он и Лайла в скейтпарке, последняя сигарета из пачки - всегда на двоих, - разбитые коленки и тупые идеи для фоток. Он и папа - отец показывает, как заполнять отчётность по итогам дня, рыжие лучи солнца лениво пробираются сквозь шторы в гостиной, у папы ласковые морщины в уголках глаз и уставший вид. Он - Сиэтл лишь бесконечность неизведанных дорог под колёсами скейта, в наушниках Gorillaz, впереди клонящееся к горизонту солнце, впереди шестнадцатилетие, впереди целая жизнь. Он - шоссе тянется полотном, вокруг лишь лес, и Даниэль ноет, что у него болят ноги. Он - снег хрустит под ногами, младший брат натужно кашляет, чуть поскуливает во сне Грибочек. Он - густой дым от косяка, и жалящая пустыня, и тени Большого Каньона, он - преисполненный сожалений и ошибок, он - одно большое «ты облажался», он - развалины жизней, ответственность за которые он тащит на плечах. Два года прошло, два длинных года, а он всё просыпается от кошмара: Даниэль выпрыгивает из автомобиля на полном ходу, Даниэль остаётся там, в считанных метрах от границы, и солнце медленно ползёт в сторону горизонта. Даниэлю почти тринадцать. Шону - шестнадцать и два года в Мексике. Шону - заглушить тревогу очередным косяком, Шону - восемнадцать минус забытая жизнь в Сиэтле. Шону - три работы разом, нелегальная подработка: подлатать тачку кому-то из картеля и молчать, молчать, молчать, бесконечно молчать. Шону восемнадцать плюс почти тринадцать, пятнадцать возможных лет отсидки, если он посмеет вернуться в Америку - как он скучает, боже. Восемнадцать, из которых два - испанский как родной, реалистичное сердце на предплечье, вбитое чернилами под кожу, хреновый протез, которого пугаются дети на улице, и Финн. Финну двадцать один, отсидка по малолетке и общественные работы. Финну двадцать один и нож в спине от отца, рана от которого никак не зарастет, три старших брата в разных частях Америки, две семьи, которые он потерял, и одна - маленькая, долбанутая, ёбнутая по самое не могу в Мексике. Финну двадцать один минус почти год отношений, когда Шон пытается осесть в Пуэрто-Лобос, а Финн - заглаживает вину перед страной на общественных работах. Финну двадцать один плюс тысячи книжек, мудрость которых он хранит в сердце, двадцать один минус загубленная юность, двадцать один и восемь татуировок, и девятая - волк между третьим и пятым ребром слева. Финну двадцать один и я никогда тебя не брошу. Двадцать один и ты так много значишь для меня, солнышко. Двадцать один и детские мечты о светлом будущем, в которое Шон, живущий в долг, верит с трудом. Двадцать один и вы моя семья, теперь - и до конца, чувак, Шону восемнадцать и ты мне нужен, ты мне нужен, ты так мне нужен, выбитое ударами сердца на рёбрах, текущее по венам вместо крови. Шону восемнадцать и слепая вера в любовь, восемнадцать и слепая вера в Финна, восемнадцать и навсегда. Им на троих - транквилизаторы Даниэля, глушащие его тревогу, две бутылки пива под появляющимися на небе звёздами. Косяк, который Шон с Финном передают друг другу. Нехитрый ужин на троих - только не ёбаные равиоли, - мечты о собаке и пистолет в сейфе. Три разрушенных жизни, на обломках которых они пытаются быть семьей, пытаются построить что-то заново, пытаются жить как люди. Не преступники - пятнадцать лет за решёткой, отсидка по малолетке и общественные работы, - а кто-то, кто не боится теней за своей спиной. Им с Финном на двоих - полуторная кровать, которую давно пора бы поменять, но Финн против. Им на двоих - мой брат за стенкой; он слышал вещи и похуже, успокойся, милый. Им на двоих - успокаивающие поцелуи после кошмаров, держаться неловко за руки, подтверждая право обладать. На двоих - две бритвы на раковине, сворованные друг у друга шмотки, собачья преданность и волчья верность, ласковое я тебя люблю, сбитое да, малыш, ещё, хриплое как я, блять, жил без тебя. Прокуренное навсегда, солёное вместе, сладкое у нас всё впереди, солнышко, никуда теперь от тебя не денусь. На двоих - лоб ко лбу, губы к губами, ладонь к ладони, ближе, теснее, сплестись ногами, вжаться друг в друга до боли, врасти. Кожа к коже, плоть к плоти, дыхание к дыханию, навсегда, навсегда, навсегда, десять татуировок на двоих, две незалеченных раны, одно светлое будущее, где они - неразрывно. Где они - вместе. Где они - шутка судьбы - счастливы. На троих - забрать Даниэля из школы и помочь с домашкой. На троих - мороженое в центре города по выходным дурацкой традицией, фильмы на старом ноуте и младший брат засыпает на плече у Финна, а в груди Шона карамелью застывает нежность. На троих - опоздаешь в школу, бро, вставай быстрее! - и не плавай в океане долго, опять простудишься. Семья без родителей, семья сирот, семья - самая неправильная на свете - два волка и шелудивый пёс, прибившийся к стае. Семья - вой на луну на троих, искренний смех и счастливые глаза младшего брата, семья - ты его брат, а не отец, не пытайся быть всем сразу. Семья, где один из них - супер-блять-герой с телекинезом, другой - старший брат-друг-отец-всё-блять-сразу с тревожностью до небес, а третий - хиппи из Монтаны-Бивер-Крика-Калифорнии, невозможное возможно, вина размером с Большой Каньон, первый косяк у озера, первый поцелуй с привкусом пива, первое люблю через стекло больничной палаты. На троих - дурацкие фотки на холодильнике. На троих - вечно подгорающие завтраки, которые ни Шон, ни Финн так и не научились готовить. На троих - sin importar lo que pase, somos familia*. Им с Финном: я купил кольца, солнышко. Им с Финном: ты же не серьёзно? Им с Финном: я абсолютно серьёзно. никогда ещё не был так серьёзен. Им с Финном - от Орегона и до Мексики с остановкой в Калифорнии, от снега Бивер-Крика до песка Пуэрто-Лобос, и я приеду сразу же, как подпишу документы об окончании работ, и я тебя жду, мы оба тебя ждём, Финн, и я больше никуда от тебя не уеду, милый. Им - от Орегона и до конца. У Шона слишком много воспоминаний, слишком много тупой, ноющей в центре груди боли. У него жизнь - один сплошной шрам, одно сплошное больно, одно ёбаное сожаление. Но им троим - Финну, Даниэлю и ему самому, два года спустя, три разрушенных жизни после, - им троим, Шон верит, под силу справиться. У них на троих - семья и будущее, семья и они все вместе, и ничего больше не нужно. У них на троих - новый дом, новая жизнь, охана, блять, как в «Лило и Стич», который обожает Даниэль. У них на троих - они. И большего Шону не надо.