Уют

      Вечер начался с очередной ссоры с родителями, а всё почему? Из-за сущего пустяка! Подумаешь — скинула пару килограмм… Подумаешь, не ела пару дней… Ей это не нужно. Всё, что необходимо — опереться на его уютную грудь, лежать и разговаривать, здесь, сейчас… Или не разговаривать вовсе, просто молча смотреть в потолок, слушать музыку и, будучи друг у друга в объятиях, думать о своём… Не так важно, что они будут делать, главное — вместе, рядом, в эфирности. Однако, в руках девушки нет теплой юношеской длани, всё что там находится — телефон со звучащей на повторе мелодией.       Фрейлейн плотнее укуталась в домашнее одеяло, вспомнила, как впервые в него зарылась, как обрадовалась подарку родительницы. Тёмно-зелёная ткань с голубым отливом, напоминает малахит, спокойная однотонная гамма должна была облегчать полипатию, впрочем, девушка продолжала ощущать непритворную, но уже задвинутую на второй план, боль. Дни подобные этому давались ей особенно тяжко, свежие кумачно-рделые засечки на бёдрах подростка ныли от докучливого, разрастающегося и непристанно беспокоющего на протяжении всего карантина, чувства одиночества…       Что она только не предпринимала, дабы почувствовать себя в безопасности и комфорте. Вкусная еда приносила лишь отвращение к себе и нестерпимое желание добежать до аптеки, взять нужные таблетки и «почистить» свой организм от ненужных калорий. Хотя кто выпустит её без пропуска? Алкоголь уже не лезет в горло, сигареты под запретом, если возьмёт хоть одну — разочарует его, единственный свой смысл, единственную причину продолжать нести свой бесцельный крест.       Вечер превратился в ночь, она лежала неподвижно и сталкерила освещенный тёплым светом гирлянды потолок. В голове рисовались образы. Вот она с молодым человеком гуляет по парку. Вот они пьют какао, держась за руки. Заводят собаку, дают ей имя. Дурачатся с мыльной пеной, когда принимают ванну. Вместе.       Мысли проносятся мучительно быстро и она издаёт слабый всхлип, тут же обрезает его, зажимая губы дрожащей ладошкой. Тссс… Нельзя выдать свой плач… Родители будут сердиться, зачем им такая мягкотелая дочь? Кому нужна столь слабая жизнь? Кому она нужна? Разве что ораве мягких игрушек, раскиданных по кровати. Окружающим же, по большей части, всё равно. Впрочем, так же как и ей на них, это ничего не значит. Что бы молодая особа не захотела: не заслуживает, не позволяет себе получить… Всё, что она может сейчас — это пялиться в потолок, представлять невозможное и корчить лицо в молчаливом крике.       Она знает, что он не поймёт. Она знает, что рыдания не прекратятся. Она знает, что никому не нужна. Она знает, что у неё нет будущего. Она знает, что нужно прекратить всё на этом моменте, ибо счастливее, чем в данный момент не будет никогда, ибо ничто не светит ей ярче этой гирлянды, прочно прикреплённой к потолку, скрученной в петлю и завязанной морским узлом.