Fire inside of you or Bucky Barnes adventure

***

      Потеря – это всегда болезненно. И чем значимее то, что ты теряешь, тем сильнее разливается в груди давящее чувство, разбивающее душу на тысячи осколков. Какого же терять семью? Не описать словами. Часть твоего сердца будто навсегда перестает существовать. И горечь этой утраты не залечит время. Уйдут только симптомы, но воспоминания, чувства и вкус пепла на языке никогда не покинут. Клинт Бартон привык к смерти. Она окружала его повсюду, следовала за ним по пятам, оставляя кроваво-красные отпечатки ступней. Он чувствовал её смрад, чувствовал, как пронизывающий холод лип к телу, как вторая кожа. Он принял своего спутника и смирился с необходимостью делить с ним каждую секунду. Однако даже таким пропащим людям судьба иногда дает второй шанс. И Бартону повезло.       Любящая жена, которая ждет после выматывающих миссий с нежной улыбкой на лице и беспокойством, плещущимся в глазах. Маленькие дети, первые шаги которых приходиться пропустить, но ты всё еще знаешь, что являешься одним из важнейших и любимейших людей в их жизнях. Дом, собака, горячий ужин. Всё это было как будто бы создано не для него, но судьба привела его по этой дороге, и мужчина был благодарен. И если сейчас жизнь стала спокойной, насколько это возможно с непостоянством спокойствия как такового, то кто он такой, чтобы жаловаться. Но и тут его давняя подруга настигла его. Забрала последнее светлое, что было в жизни мужчины. И если жизнь обошлась так жестоко с ним, то он не обязан притворяться хорошим. Больше нет.

***

      Жизнь Баки была нормальной слишком мало, чтобы он мог вспомнить какого это. Казалось, что отсутствие постоянной угрозы жизни и бесконечных сражений никогда и вовсе не существовало. Всегда было так. Он всегда был таким. Сломанным. Искалеченным. Ненормальным. Когда Танос уничтожил столько людей, которые за такое короткое время успели стать для него семьей, Барнс решил, что с него хватит. Нет больше необходимости держать своих демонов внутри. Теперь, на пепелище мироздания, можно не волноваться о своей морали и чувствах окружающих. Никто не осудит. Так или иначе, каждый справляется с горем по-своему. И если он решит, что жесткий необязывающий трах для него лучшее лекарство, то остальные только посочувствуют. Баки имеет на это право, имеет быть неправильным и извращенным настолько, насколько хватит сил. Наконец-то он может освободиться.

***

      Чрезмерное насилие стало для Клинта Бартона дверью в кратковременное успокоение собственной бушующей каждую секунду ярости. Он не привык делиться своими чувствами с другими, не привык изливать душу на сеансах психотерапии.       «Это дерьмо для тех, кто хочет поныть о том, как мамочка его не любила, а папочка променял на бейсбол и пиво», ‒ думал Бартон.       Для мужчины лучшим решением проблемы с собственной разрушенной душой стала смерть. Только вот теперь она не следовала за ним. Он и был смертью. Безжалостной, справедливой, действующей наверняка. Каждый, кто, по его мнению, заслуживал наказания за свои грехи, получал его. Долго, мучительно и с оттяжкой. Он не был милосердным к своим врагам, ведь судьба не пощадила его, когда забрала всё, что у него было. Теперь же пусть пожинает плоды своего разрушения. Иногда Бартону казалось, что кровь уже въелась в кончики его пальцем. Что забранные жизни стали его собственными призраками, выжидающими в темных переулках, чтобы отомстить. Он начал видеть всякое. Несуществующие голоса, ускользающие образы. Рассудок начал теряться в бесконечном кровавом мареве насилия. Нужно было что-то менять.

***

      Барнс вышел из одной из тысячи квартир, находящихся в Бруклине. Тяжело сказать, во скольких из них он уже успел побывать. В десятках? В сотнях? Это было не важно. Он перестал обращать внимание на числа. Почти каждый его вечер был таким. Бар, почти не действующая выпивка, квартира, случайный секс и растворение во мраке ночи. Неважно, кто это был. Парень, девушка... Они все были одинаковые. Такие же неприкаянные души, которые нуждались в небольшой передышке, чтобы не накачаться таблетками этой ночью, издав последний вздох. Время медленно текло после трагедии, которую сотворил Танос, но раны и не думали затягиваться. Мир уже не будет никогда таким же живым и беззаботным, что был раньше. Теперь каждый человек знает, что он безволен перед мощью существ, превосходящих его в интеллекте и силе. И каждый в глубине души знал, что, возможно, это не последний случай проявления власти, который человечество не сможет отразить.       Баки шел по медленно пустеющим улицам ночного города, вдыхая холодный воздух – предвестник приближающейся зимы.       «Это Рождество точно будет безрадостным...», ‒ неожиданная мысль, которая заставила мужчину горько усмехнуться.       Воздух становился прозрачнее и как будто чище. Такие ночные прогулки давали недолгое успокоение мечущейся душе мужчины. Легкая передышка перед тем, как тяжесть груза сожаления и ненависти настигнет вновь. Капюшон на голове защищал от ветра и ненужных взглядов. К себе возвращаться не хотелось, и он решил попытать удачу в одном из всё еще открытых баров. Скопление людей, которые были погружены в свои проблемы и мысли по-своему успокаивало. Никто не лез с ненужными расспросами из чувства солидарности. Если ты сидишь в баре в два часа ночи и потягиваешь пиво, глядя в одну точку, то у тебя на это есть веская причина. Баки заходит в первый же попавшийся островок света. Какое-то дурацкое название на потертой временем вывеске и свет неоновых ламп.       «Сойдет», ‒ быстрая мысль, без эмоционального окраса и заинтересованности.       Ему правда абсолютно всё равно. Он почти забыл, какого это, испытывать что-то другое. Когда Барнс входит, оповестив присутствующих звуком колокольчика на двери, его обдает волной тепла и запахом дешевого алкоголя. Посетителей немного. Компания молодых парней сидит за отдаленным столиком и что-то обсуждает. Мужчина средних лет, погруженный в свой бокал виски и пара, сидящая за барной стойкой – старик с седыми волосами и дряблой кожей и слегка помятая девушка рядом с ним, откровенная одежда которой явно намекает на её род деятельности. Баки скользит по ним взглядом, сразу же забывая их лица. Однако он не сразу замечает знакомую фигуру, скрытую тенью в самом конце барной стойки. Он подходит ближе, чтобы убедиться в своем предположение и не разочаровывается. Чёртов Клинт Бартон. Неужели наконец-то решил вернуться после всех тех беспорядков, которые он устроил? Барнс подсаживается рядом.       ‒ Не ожидал тебя здесь увидеть, ‒ Баки произносит это таким тоном, будто ничего не произошло. Что все страдания и терзания были только страшным сном, и они два давних приятеля, которые вынуждены были разделиться волей судьбы.       Бартон поднимает на него взгляд полный удивления и непонимания. Может показаться, что он силиться вспомнить человека перед собой, но дело в другом. Мужчина делает глоток из своей бутылки пива и касается плеча Баки кончиками пальцев, слегка ощупывая, будто проверяя. С обеспокоенного взгляд сменяется на облегченный и Клинт тяжело выдыхает.       ‒ Нужно было убедиться, ‒ коротко поясняет мужчина.       Баки на это лишь кивает. Не ему лезть с ненужными вопросами. У самого иногда крыша едет. Он заказывает себе пиво, и они сидят там некоторое время в тишине, каждый погруженный в свои мысли. Молчание не кажется отягощающим, скорее, наоборот. Сейчас меньше всего нужны лишние слова и расспросы. Здесь они просто двое мужчин, которые наслаждаются моментом возможного умиротворения. Взгляд Барнса снова скользит по лицу Клинта. Даже в полумраке этого угла бара можно заметить, как нездорово он выглядит. Синяки под глазами, посеревшая кожа и впавшие скулы. Кажется, что прошло лет десять с их последней встречи. Это вызывает странную ноющую боль где-то в глубине груди. Всё-таки, не чужие люди.       ‒ И как же тебя занесло сюда? ‒ Баки совершает вторую попытку завязать диалог, на что получает лишь холодный взгляд и отбрасывает мысль о том, чтобы попытаться снова.       «Заговорит, если захочет...»       Так и происходит. Спустя десять минут молчания Клинт вдруг задает неожиданный вопрос.       ‒ Ты живешь где-то в этом районе? ‒ взгляд усталый и истощенный.       На секунду Баки чувствует недоумение. Намек ли это или просто дружеское воссоединение двух знакомых? Мужчина не отвечает, только кивает в знак согласия, делая еще один глоток из бутылки.       ‒ Отлично. Может к тебе? ‒ вопрос еще более неожиданный, чем предыдущий.       Барнс на мгновенье опешил, но поспешил взять себя в руки. Они двое взрослых мужчин, которые имеют право на это. Они, в конце концов, солдаты. Уж как-нибудь да разберутся что да как. Баки снова не утруждает себя ответом, а только встает со своего стула, оставляя деньги за напиток на барной стойке и направляется в сторону выхода. Бартон следует за ним.       Всю дорогу они молчат. Слова сейчас были бы лишними и ненужными. Тишина успокаивает и умиротворяет, дает чувство защищенности. Ветер холодными порывами обдувает лицо, вынуждая морщиться от легкого дискомфорта. Примерно пятнадцать минут пешком, и они на месте. Старый многоквартирный дом из красного кирпича без лифта. Они также безмолвно поднимаются по ступеням вверх до нужного этажа. Когда Баки отворяет дверь квартиры, пропуская неожиданного гостя внутрь, сердце на секунду замирает от взгляда, брошенного в его сторону. Чистое желание. Он не помнит, когда видел такое в последний раз, если видел вообще. Он не задает вопросов снова, когда Бартон почти впивается в его губы в жадном жарком поцелуе, настойчиво скользя в его рот языком. Дверь хлопает, закрываясь из-за силы, с которой Баки прижимают к ней спиной. Губы Клинта всё еще на его губах, кусая и посасывая. Он стонет прямо ему в рот, чувствую, как волна жара обдает всё его тело с ног до головы.       Когда оцепенение проходит, Барнс сильнее прижимается телом к Бартону, выгибаясь в пояснице и притягивая того за шею. Ладонь крепко сжимается, частично перекрывая поток воздуха и выбивая хриплый стон из уст мужчины. Поцелуй становится всё более развязным и пьянящим. Руки Клинта скидывают с плеч партнера куртку и тут же скользят под свободную толстовку, очерчивая напряженные мышцы. Баки шипит и жмурится от прикосновения холодной, после прогулки, кожи к его разгоряченной плоти, но всё же не отстраняется. При других обстоятельствах такой резкий контраст температуры послужил бы отрезвляющим элементом, но только не сейчас. В воздухе витает наэлектризованное напряжение и мужчины понимают, что не покинут эту квартиру без необходимой сейчас разрядки.       Разрывая поцелуй, Бартон скользит губами по обнаженным участкам кожи на шее и ключицах, оставляя жалящие укусы и темные пятна. В ответ на это Баки сжимает волосы мужчины на затылке, слегка оттягивая, заглядывая в потемневшие от желания глаза. Взгляд почти стеклянный, зрачки расширены до предела. Это будоражит кровь. Не сдержавшись, он сам целует Клинта, сталкиваясь зубами и языком в яростном танце похоти, прикусывая его нижнюю губу и ощущая вкус крови на языке. Бартон рывком стягивает толстовку с партнера, слегка путаясь в его длинных волосах. На секунду зрелище становится даже забавным, пока он не опускает взгляд ниже и не сглатывает слюну, видя напряженные мышцы пресса и полоску темных волос, идущих от пупка к кромке спортивных штанов. Это зрелище вынуждает забыть о всех оставшихся приличиях.       Клинт почти падает на колени перед мужчиной, начиная медленно стягивать его штаны вместе с нижним бельем. Запах пота и мускуса ударяет в нос, вынуждая снова сглотнуть.       «Это точно всё ненастоящее...», ‒ проскальзывает в голове Бартона назойливая мысль и тут же растаивает под жаром желания, которое свернулось тугим узлом внизу живота и сделало член тверже, чем когда-либо раньше.       Он смотрит на него снизу-вверх, встречаясь взглядом с пронзительными голубыми глаза, которые почти светятся в темноте и заглядывают в самую душу. Это зрелище полностью обезоруживает, даже сильнее, чем стоящий и влажный от смазки член прямо перед носом. Покрасневшая головка с каплей предэякулята, прозрачной струйкой стекающей вниз, скользя по выступающим венам. Бартон не может больше томиться ожиданием и широко лижет головку, неотрывно глядя в лицо Баки, стараясь уловить малейшее изменение в выражение лица. Тот, в свою очередь, сводит брови к переносице и жмурит глаза, сконцентрировав весь спектр ощущений внизу, где горячий язык так бесстыдно дразнит возбужденную плоть. Металлическая рука ложиться на шею Клинта в уже знакомом движение, сжимая, но без агрессивного фанатизма, а другая ладонь настойчиво тянет за волосы на затылке мужчины.       Не теряя времени, Бартон вылизывает твердый член, очерчивая языком каждую выпуклость, медленно спускаясь к основанию. Его ладонь массирует яйца Баки, посылая очередную волну возбуждения. В штанах становится тесно и свободной рукой он ослабляет ремень и сжимает себя через белье, шумно выдыхая. Его рот продолжает работать над доставлением удовольствия партнера. Губы плотно обхватывают головку, пока язык ласкает дырочку уретры. Баки нажимает на его затылок, вынуждая взять его глубже, пока вершина его возбуждения не упирается в заднюю стенку горла. Клинт хрипло стонет от чрезмерного давления на глотку, посылая приятную вибрацию по члену. Он быстро дышит через нос, стараясь справиться с сжимающейся на шее бионической рукой и грубым вторжением в его горло. Кажется, что в воздухе не осталось кислорода и он дышит вхолостую. Каждый последующий вдох приносит меньше облегчения, чем предыдущий и перед глазами плывет.       Неожиданно для самого себя, Бартон находит это ужасно приятным. Все навязчивые мысли и бесконечное чувству вины впервые за долгое время отступили, оставляя лишь приятную пустоту в разуме. Сейчас не нужно думать и принимать решения, нужно только активнее работать языком, доставляя удовольствие Барнсу. Что он и делает. В комнате стоит непривычная тишина, только тяжелое дыхание и редкие стоны разбавляют её. Ни разговоров, ни вопросов. Только двое мужчин, которые наслаждаются неожиданной возможностью расслабиться.       Клинт продолжает влажно сосать, иногда причмокивая и чувствуя, как слюна стекает по подбородку, и, наверняка, капает ниже, пачкая одежду. Отсутствие возможности нормально вздохнуть делает ситуацию еще более привлекательной, и он настойчиво сжимает своё собственное возбуждение, на секунду отстраняясь от члена, чтобы сплюнуть на ладонь и начать двигать по своему стоящему стволу. Так продолжается некоторое время. Мокрые звуки минета и дрочки, жар тел и неимоверное желание получить разрядку. Бартон втягивает щеки, активнее двигаясь вверх-вниз и лаская языком чувствительные участки. Наконец-то Баки стонет по-настоящему, сжимая ладонь на шее сильнее, явно оповещая мужчину о своем скором оргазме. Они оба сейчас на грани. Это не близость. Это даже не секс. Это просто необязывающий трах, который помогает им обоим отключиться и, хотя бы на какое-то время забыть об ужасах прошлого.       Клинт чувствует, как пульсирует возбужденный орган на его языке, какой приятной тяжестью он ощущается. Хочется попробовать на вкус горячую вязкую сперму, стекающую по задней стенке горла. Он и сам уже близок. Его собственный член почти болезненно возбужден, пока он продолжает в быстром темпе двигать по нему ладонью. В одежде слишком жарко, она неприятно липнет к телу и ужасно раздражает. Скорее бы закончить с этим и принять душ. Еще несколько умелых движений языком и Барнс сдается, выстреливая горячим потоком семени в рот Бартона и почти до предела сжимая его горло в своей ладони. Мужчина почти уверен, что сейчас задохнется. Всего становится слишком много, и он захлебывается в этой душащей волне ощущений, едва замечая, как сам достигает кульминации, пачкая ладонь перламутровыми каплями.       Бартон отстраняется, стараясь отдышаться, сглатывая вязкую жидкость, скопившуюся на языке и откашливается. Его лицо покраснело от чрезмерного давления на горло, а глаза смотрят почти невидящим взглядом в лицо Барнса. Он, в свою очередь, протягивает руку товарищу, помогая подняться, будто всего того, что сейчас произошло, никогда не было. Баки уходит на кухню, оставляя Клинта одного в полумраке коридора, и возвращается через минуту, со стаканом холодной воды и салфетками. Бартон с благодарностью принимает это, делая быстрые жадные глотки, параллельно оттирая ладонь от свидетельства их «близости». На губах Барнса появляется легкая усмешка. Когда мужчина наконец-то отдышался и пришел в себя, звучит вопрос:       ‒ Останешься?       На что Клинт лишь качает головой и оставляя стакан и салфетки на тумбе в коридоре, скрывается за входной дверью, растворяясь в темноте. Баки некоторое время продолжает стоять на месте, стараясь всё обдумать и понять, что это, чёрт возьми, было. Не найдя подходящего ответа он, как ни в чем не бывало, направляется в душ, чтобы смыть с себя последствия этого непредсказуемого вечера.

***

      Они повторяют это еще не раз, давая друг другу необходимое чувство отрешенности и мнимой безопасности, не оставляя в легких и капли воздуха.