Цвет морской волны

Арсению было тридцать четыре, когда он встретил двадцатиоднолетнего Антона в больших солнечных очках и с широкой улыбкой в тридцать два зуба. Они встретились в маленькой кафешке в центре города, оба были с друзьями — Антон был с Димой, Арс с Серёжей. Попов не смог не задержать взгляд на этом лице, а потом не смог не познакомиться. Антон умел попадать в сердце, умел находить ключи и открывать самые разные двери в самые разные сердца, только там его почему-то не жаловали. А у Арсения приняли. Забрали с ногами и руками, отдавать больше не захотели и точно не собирались. Они подружились быстро и легко — тем для разговоров было не счесть, у них были одинаковые предпочтения в еде и музыке, они оба любили компьютерные игры и улыбаться тоже оба любили. И улыбались. Друг другу. Так часто, как только могли, заглядывая друг другу в глаза. Арсений видел в глазах Антона огромный лес, густой и непроходимый для других, но для него деревья будто сами расступались, пропуская мужчину вперёд, а Антон видел в глазах Арсения море, которое так любил. Волны обволакивали его с головой, он дышал водой, но не задыхался, наоборот, кислорода становилось только больше — он жил. Арсений не считал, сколько они дружат, если говорить честно, но предполагал, что где-то полгода, хотя ему самому казалось, что они знакомы всю жизнь. Знают друг друга слишком хорошо, они практически захлёбывались в друг друге, проводя лучшие годы жизни вместе, отдавая самих себя и не прося ничего взамен. За ничтожные полгода они вдруг смогли стать для друг друга всем. Вселенной, миром, землёй — чем угодно. Отдать себя за… друга самого близкого человека — не стоило ничего, лишь бы был жив и здоров, лишь бы дышал, лишь бы улыбался, лишь бы смотреть в глаза и говорить шёпотом о чём-то бессмысленном, хихикая и поедая чипсы. Что может быть лучше? Ни-че-го. Вот только каждый раз смотреть в глаза Антона становилось всё труднее, на его переносице вдруг поселились солнечные очки, закрывая взору вид на прекрасные глаза цвета малахита. Каждый раз их прогулка заканчивалась вымученной улыбкой Шастуна на просьбу снять очки, чтобы взглянуть в глаза. Они же обещали друг другу смотреть в глаза и говорить всё, что думают. Арсений хочет посмотреть в его глаза и сказать кое-что очень важное, да не может. А по-другому не решается, ему нужны антоновы глаза для успокоения. Ему нужны, чёртовы глаза Антона Шастуна, так где они? Они там, за тёмными, почти чёрными стёклами, за которыми ничего не видно.

***

— Не расскажешь ему? — Дима поправляет свои очки с прозрачными стёклами с диоптриями и выжидающе смотрит на друга, который рассматривает бумажки. Позову бумажки эти вырвать из его рук хочется, потому что Антон молчит уже час и лишь кивает в ответ на любые вопросы. Он просто погряз в мыслях о том, что же будет дальше и пытается всмотреться в диагноз, пока… пока еще может посмотреть. — Ты понимаешь, что должен смотреть ему в глаза, а не на эти чёртовы листы бумаги? Ты серьёзно думаешь, что если он узнает, то вдруг бросит? После тех слов, что сказал? После того что сделал, Шаст, ты всё еще не можешь поверить в него? — ему хочется злиться, крушить и ломать, потому что оба ведут себя как придурки. Оба не могут просто сделать шаг. — Он потеряет то, что во мне любил больше всего, — впервые за час сломленно шепчет Антон и Дима просто вздыхает, поднявшись на ноги. Антон так и продолжает сидеть на мягком диване в гостиной и думать, что же делать дальше. — Он всегда говорил, как ему нравятся мои глаза и он… он их больше не увидит. — Ты придурок. Оба. Придурки, — и сказать больше Позову нечего, он не может уже терпеть то, как два этих парня влюблены в друг друга до самых кончиков ушей, да не могут признаться друг другу, переборов стеснительность. — Он любит твои глаза, но еще больше он любит тебя и то, что внутри тебя, Антон, пойми ты это. Шастун снова смотрит на белоснежный лист А4 на котором жирными буквами выведено: Антон Шастун, 22 года Диагноз: глаукома с подозрением на переход в острую глаукому серьёзного характера Сказать больше нечего, смотреть больше на лист даже не хочется, хочется лишь вырвать себе все волосы на голове от негодования, проплакать несколько часов, а потом оказаться в объятиях тёплых вместе с горячим какао и зефирками. Антон что, действительно так много просит? Он просто хотел смотреть в те самые голубые глаза цвета морской волны и видеть в них для себя весь мир. Он хотел захлебнуться в этих глазах, потеряться там и навсегда остаться, изучая подводный мир, да вот только глаза каменеют и теряют зрение с каждым днём. И если сейчас он видит лишь иногда радужные разводы и не может долго находиться на солнце, то через пару недель окажется один на один с темнотой, сжирающей снаружи и изнутри. И если сказать совершенно нечего, то вот потерять точно есть что. Хотя бы чувства к Арсению, которые в груди отдавались приятной ноющей болью и самыми разными насекомыми в животе, стоило лишь Попову обратить на него внимание. Антон был весь во внимании Арсения, поэтому гусенички и бабочки практически поселились в его желудке, он к ним даже привык. Дима выдёргивает из рук друга листы из больницы и суёт туда новенький телефон Шастуна. Они его тоже с Арсом ходили выбирать. Он выбрал тот, который парень посчитал самым лучшим, даже попросил выбрать цвет, будто покупал вовсе не себе. Воспоминания греют душу так сильно, будто там кто-то разжёг камин или растопил баню. — Звони, давай, звони ему и попроси встретиться, — даже не просит, указывает Позов, потирая переносицу под очками. Он устал от того, как эти два идиота мечутся в своих чувствах и не могут ничего с этим сделать. Его раздражало бездействие с обеих сторон. — Я жду, Шастун, звони. Антон недоверчиво смотрит на друга, пока может смотреть, вглядывается в его хмурый вид, чтобы навсегда запомнить и потом воспроизводить у себя в голове. Дима красивый, мужественный, хоть и не очень высокий, Шаст это знал. Ему всегда казалось, что в друге есть что-то, что нет в других, даже, наверное, в Арсении, поэтому он и дружит с ним уже десяток. И совсем не жалеет о своём выборе, считает, что лучше друга быть не может, поэтому улыбается как-то грустно и наконец ищет в списке контактов «бАрсик». Номер находится в списке избранных, поэтому долго искать не пришлось. — Арс? Привет. Встретимся? Прямо сейчас.

***

Измученный догадками, Арсений не может не злиться на любого, потому что Антон как назло не отвечает уже несколько дней, Серёжа смотрит на него слишком грустно, а Дима всё время отговаривается, намекая, что не сейчас, но он узнает об этом. А о чём он должен узнать, когда он, чёрт возьми, узнает никто говорить не хочет. Все будто сговорились! Попова раздражало всё, потому что он не может увидеть свои любимые глаза, которые все чаще стали прятаться от него, не может дотронуться до молочной кожи того, кто дорог до безумия и кто в последнее время начал его избегать. В переписках Антон отделывался тем, что просто приболел, но по телефону они говорили так же, как и всегда — оживлённо обсуждая всё что угодно: от звёзд на небе до того, каких пауков они считают самыми противными, а каких наоборот, даже миленькими. Тогда Арсений подумал, что всё дело в нём. Он, наверное, как-то задел юношу, возможно сказал что-то не так. А может у Антона проблемы. Только вот о его проблемах говорить никто не хочет, все отмалчиваются, только смотрят так, будто у Арса случилась какая-то трагедия. Трагедии не случилось. Пока что. Звонок от Антона был именно тем, что хоть чуть-чуть смогло притушить пыл Попова. Они договорились встретиться в их любимом месте — в укромном уголке парка, где стояла одинокая лавочка и практически не ходили люди. Там им обоим было спокойно, они могли говорить что угодно, делать что угодно и нисколько не стесняться. До парка Арсений дошёл с волнением, потому что Матвиенко, который был у него в гостях в его время, провожал его из квартиры со взглядом, полным сожаления, будто может произойти что-то необратимое. Попову этот взгляд не нравился, но Серёжа не говорил ничего, лишь отшучивался, что у него всегда лицо такое грустное. Но ведь Арс не тупой, он настоящее спокойное лицо друга знает! Антон уже сидел на скамейке в то время, когда Попов подошёл. Кажется, он сидит тут уже несколько часов, судя по задумчивому виду и чуть сгорбившейся спине. Арсений извинился за опоздание и впервые почувствовал себя неловко рядом с Шастуном. Будто что-то вдруг пойдёт сейчас не так, будто вдруг всё сейчас сломается, но он натыкается взглядом на изумрудный лес глаз, которые впервые смотрят так отчуждённо и пытается найти в них проход, да не может. Они впервые не пропускают внутрь и у Арса внутри что-то противно бухает и скрипит, будто ломается со скрежетом его собственное сердце. — Привет, — голос Антона неокрепший, будто он говорит за день впервые. Парень вымученно улыбается и заглядывает в чужие глаза, находя в них какое-то успокоение. На миг становится спокойнее, будто у них свой, отдельный мир. — Привет. Ты… с тобой всё в порядке? — Арсений не замечает, как подсаживается ближе, вглядываясь в глаза, в надежде найти проход через густой тёмный лес. Ветви не расступаются. Боль в груди не проходит. — Да. Нет. Да. Не знаю. — тараторит юноша и отводит глаза, утыкаясь взглядом в тёмный асфальт. — Я хотел поговорить с тобой. Это важно. Очень. — его изумруды в глазах бегают по сырой от дождя земле и воздух, наполненный свежестью и запахом мокрого асфальта, освежает, не давая погрязнуть в мыслях. — Конечно, да, спокойно, всё в порядке, — Попов тянет руку к Антону и обхватывает его ладонь, чуть сжимая в приободрительном жесте. В его глазах Шастун может прочитать «я рядом, я с тобой» и это именно то, что он хочет запомнить на всю свою жизнь. Именно то, что он будет видеть, даже если потеряет зрение. Антон молчит. Долго, минут пять, не может собраться с мыслями, теряется, чувствует, как бешено колотится сердце и как тяжело принять то, что совершенно не хочется принимать. — Через пару месяцев я… перестану видеть, — говорит юноша и жмурится на пару секунд, зная, что Арсений прямо сейчас перестанет держать его за руку и, скорее всего, отвернётся. Но этого не происходит, он всё еще держит чужую руку. Антон поднимает взгляд и видит в глазах самого дорогого в мире человека… поддержку. Он не видит там сожаление, грусть, злость или потерянность. Лишь поддержку, которая обволакивает его теплом, будто он попал в тёплые объятия матери. — У меня глаукома и еще немного и она перерастёт из обычной в острую, где мои глаза закроет белая пелена и они окаменеют. — Шастун говорит это так, будто готов провалиться сквозь землю, исчезнуть, лишь бы не видеть, как Попов задумчиво пытается вглядеться в его зелёные глаза. Пока еще есть возможность увидеть лес, который так ему полюбился. — Ничего, — вдруг тихо произносит Арсений и Антон видит на его лице лёгкую улыбку. Он не знает, что мужчина еле смог выдавить её из себя, лишь бы поддержать мальчишку. — Ничего, справимся. Вместе легче всегда, справимся, обещаю тебе. Даже если не вылечишься, я рядом буду всегда, даже не дай себе подумать, что я уйду от тебя лишь из-за этого пустяка. Не пустяк. Вообще нет. У Антона хватает сил лишь только чтобы уткнуться в родное плечо, вдохнуть парфюм с нотками карамели и дать своим слёзам вытечь из медленно каменеющих глаз.

***

Каждый день Арсения начинался с того, чтобы взглянуть в глаза Антона, что лежит рядом и рассматривает его лицо, в попытках запомнить каждую мелочь. Родинку, морщинку, все вкрапления в голубых глазах, эту родную улыбку, чуть хмурые брови и сонный взгляд. Абсолютно всё хотелось запомнить, чтобы никогда потом не забыть. — Смотришь? — каждое утро задавал один и тот же вопрос Попов и улыбался, пока слышал в ответ: — Смотрю. — Видишь? — Вижу. — Любишь? — Попов, что за охреневшие вопросы? Конечно люблю. Арсений не мог сдержать улыбку, когда видел возлюбленного рядом в своей кровати, когда он во сне закидывал на него свои худые ноги, когда хмурился, просыпаясь и видя за окном хмурую погоду. Он не мог перестать считать каждый день, который заканчивался тихими мыслями в голове «Всё еще видит». И вроде, чёрт возьми, это просто зрение, его Антон останется всё тем же любимым мальчишкой, которого встретил однажды в кафе, но режет по сердцу то, что однажды любимый лес закроется белым туманом и больше никогда Арс не попадёт в их отдельный мир. Так и случается, когда после лёгкого утреннего душа Попов находит Антона, смотрящего пустыми глазами, закрытыми белой пеленой. Он только что проснулся и… видимо, те месяца, когда они могли смотреть друг другу в глаза закончились. Он подходит ближе, Шастун это чувствует и оборачивается на шум, глазами пытаясь что-то рассмотреть. Не получается. Он слабо видит родной силуэт и пытается протереть глаза, часто моргая, будто что-то мешает смотреть. — Смотришь? — с горечью в голосе спрашивает Арсений, надеясь, что это всё неудачная шутка. — Да. Нет. Не совсем. И нет, мир Арсения не рушится, он не падает в обморок, не кричит в отчаянии, не бьёт стены и не крушит всё в комнате, он медленно садится рядом на кровать, вынуждая Антона сесть тоже, свесив ноги. Он помогает ему, потому что знает, как тяжело сейчас парню. — Видишь? — Нет. Последний вопрос задавать даже не собирается, потому что знает, что любит. Он всматривается в эти глаза и еле-еле разглядывает через молочную плёнку его любимые зелёные глаза, которые потускнели и стали не такими яркими, какими были раньше. Когда он плачет, Арсений думает о том, что в этих глазах, что сейчас прикрыты, прячется целая вселенная и не упускает возможности шепнуть: — В твоих глазах звёздочки, они лечат, слышишь? Антон утыкается в родную грудь и плачет громко, навзрыд. Потому что потерял возможность видеть то, что так любил, потерял возможность плавать в голубых, любимых, родных, самых-самых красивых глазах, в которые влюбился когда-то. Теперь у него есть только возможность чувствовать, трогать, ощущать, пробовать, но не видеть. В пугающей темноте открытых глаз Шастун всё равно почему-то видит голубые очи, что светятся ярче обычного, в которых как всегда, читается «я рядом». Его слёзы для Арсения как бриллианты в сто карат, он их собирает по кусочкам, боясь сломать хрупкие драгоценные камни и расцарапать нежную кожу Антона. Он проводит подушечками пальцев по мягким щекам, заставляя юношу оторваться от груди и поднять голову вверх, целует в нос и всматривается в глаза снова и снова. Затем целует мокрые дорожки от слёз и опять прижимает к себе. Болезнь глаукома по-гречески обозначает «цвет морской волны». Когда Попов смотрит в глаза Антона, то видит именно такой цвет глаз, а затем видит, как парень морщится от боли. Он знает, что они пройдут это вместе, поэтому крепко держит Шастуна за руку и целует в запястье. Если и захлебнуться в солёной морской воде, то только вместе.