Тот голос

Куникида бил по лицу фактом, что он мог его спасти. Из-за него на холодному полу заброшенного здания лежит мёртвый человек, ребёнок, потерявший сначала отца, а потом и собственную жизнь. В этом виновен он один, о чем теперь напоминают полосы на шее. Нет, не верёвка. Коллега слишком сжал воротник. И лучше бы сдавил до конца. Самому тошно. Он уверен, что погряз в липкой мерзости, родился в ней, родился, чтобы стать ею. И стал самым тёмным её воплощением без шанса даже взглянуть на свет. Потому что свет жжёт. Рождённое во тьме не продержится на поверхности, сколько бы ни старалось, сколько бы ни ушло в пустоту криков и попыток. Ему дали повод, дали шанс, надежду, что мир не мёртв и любой может начать заново. Единственный человек, оказавшийся способным понять его, дал ему эту надежду ценой своей жизни, оставив его в одиночестве и темноте. Снова. Последнюю его волю – чтобы Дазай творил добро, он оказался не способен выполнить. Он уничтожил единственного дорогого человека, память о нем, одним неосторожным словом "Приходи" обесценил его жизнь, позволив умереть тому мальчику. И самому себе. Вновь тонуть в темноте нельзя. Нельзя утопить в грязи светлый образ Оды, нельзя, иначе жизнь его будет стоить не больше любого камня, валяющегося на пыльной дороге. Но и на свет он больше выйти не может, однажды его запятнав. Доказав, что помогать людям воистину прекрасно, но делать это он не способен. Остаётся только сравнять чаши весов, бросив на них свою душу, насквозь пропитанную ядом и грязью. Сгореть на свету – вот, что даст последний шанс искупить вину. Возвыситься над чернильной темнотой, не запятнав белого, чистого сияния. Йокогама ночью светится. Вся в огнях, в переливах. Отсюда, с тридцать девятого этажа, это видно чудесно. Будто внизу ураган из ярких бликов, огромный зеркальный лабиринт с попавшим на тонкие стёкла солнцем. Его трепет отдается в голове колокольным звоном, заглушая и разгоняя по углам любые мысли, заставляет их, сжавшись, притихнуть, заполняя собою всё. Он непрекращая фонит в черепе, ударяясь о его стенки, и неизменно толкает к краю. Он хочет наконец-то освободиться, оправиться от цепей вины и потеряться в свете, угаснуть, наконец, умолкнув. Не даёт покоя уже какую неделю, не позволяет спать, думать, жить. Но один шаг – и он затихает. Будто источник его со стремительной скоростью погрузился в синие пучины океана, приглушил свои крики. Вместо него только шепот. Тихий, размеренный голос. Ненавязчивый, но будто бы расползся туманом повсюду, окутал мягкие шоколадные волосы, порозовевшие от ветра щеки и холодные пальцы. Он тянет обратно, дальше от края, беспрерывно умоляя остановиться. И Дазай останавливается. Он слушает это "Уйди от края, дурак, пошёл вон" и отходит. Он не понимает, что происходит, не знает, сошёл ли с ума, но идёт обратно, за этим голосом, утягивающим все дальше. Он начинает лепетать что-то о том, что все образуется, а суицид – не выход. Кажется, вот-вот и этот бархатный туман оплетет целиком, скользнет под одежду, под бинты, смешается с кожей и проникнет в вены. Будто этот голос сейчас схватит за руку и одним рывком заставит упасть на бетонную крышу. Куда угодно, только не с высоты. Неужели слабоумие уже достигло уровня голосов в голове? Почему раньше все, как один, твердили, что такому чудовищу незачем жить, незачем ходить по земле и сеять за собой смерть и разруху. Но вот он, этот единственный шепот, что просит остановиться. И его мнение, именно его, такое непохожее на приевшуюся серую массу, почему-то хочется слышать, слушать и верить, беззаветно верить, не задумываясь. Ещё, почему-то, этот голос кажется знакомым. Неуловимо знакомым. Похоже на то ощущение, когда видишь чьё-то лицо, а кажется, будто знал этого человека, видел в рекламе мебели, за прилавком кафешки, но его образ все крутится в голове. Так и этот голос, давно стих, оставив напоследок обещание убить самолично, если подобное повторится, но всё так же подарил сотни мыслей. А те бегают перед глазами, не останавливаясь ни на секунду, мельтеша разноцветным фоном. Быть может, и правда свихнулся? Но если этот голос существует в реальности? Если видел все его преступления, всю его грязь и мерзость, но остановил в самый последний момент. Быть может, кому-то он действительно нужен, несмотря на всю свою дрянь. Однако тьму может принять только святой свет или ещё большая тьма. Выходит, допуская существование этого голоса, допускается и мысль о том, что есть кто-то в разы страшнее Осаму? И всё-таки напоследок он кидает ответное обещание, что найдёт его, во что бы то ни стало. Он не знает, слышат ли его, но все равно обещает. Пока табло горит ничьёй, но время имеет свойство течь, а события сменяться. Через год он встречает русского дьявола. Снова. Тот, выжидая, идёт к своей цели по трупам тех, кто становится против, не меняя своих устоев. Его планы давно известны, но Дазай все равно шагает к нему прямо навстречу, сознательно направляется в когти этого бездушного хищника. Тот смотрит холодно, плотоядно, прожигая своим морозом. Будто отвернёшься – вонзит клыки в шею. Но он не делает ничего. Не убивает его, ничего не спрашивает. Кажется, только убеждается в какой-нибудь своей догадке, уходя прочь. Теряя сознание от потери крови, продырявленный снайпером Фёдора, он слышит сказанное напоследок Достоевским "Увидимся". И, чёрт побери, где же он слышал этот голос. Он так похож, так похож, что не отличить, но быть такого попросту не может. Говорят, актёр – великая профессия. Но как же легко день за днём отыгрывать роль беззаботного дурачка, вечерами просиживая в баре. А Фёдор не знает, зачем делает это. Исключительный человеческий интерес, жажда знаний и ответов. Он попросту хочет понять, что делал не так. Ведь проклятый Осаму не сдаётся, не достигнув цели. Так почему год назад, умирая с ножом в спине, дышал желанием и благодарностью, улыбаясь? Он хотел видеть в его глазах страх, отчаяние, а увидел счастливое спокойствие. И не стал отбирать у него ту таблетку, нейтрализующую яд. Достоевский не позволит ему умереть, не получив ответов. Ему каждую ночь снятся те счастливые глаза, полные ответного смятения для самого Фёдора. Он не хочет больше их видеть, но изо дня в день контролирует каждый шаг Дазая, чтобы тот не упал на какой-нибудь штырь или не повесился на собственных блядских бинтах. Контролирует до такой степени, что это уже превращается в зависимость. Тогда не удержался – дал незначительную зацепку, чтобы привести его к себе и посмотреть в те глаза. Узнать, что видят они теперь. Но не увидел ни приевшейся радости, ни желанного отчаяния. В них только одни непонятки, скрытые за привычной им обоим уверенностью. И это раздражает. Выбешивает до крови на костяшках и гибели случайной дюжины людей, попавших под горячую руку. Дазай не знает, сможет ли найти тот голос. Он просто хочет быть по-настоящему кому-то нужным, но не терпит глупости. После полугода пролетевшего времени надежды уже почти не осталось. Через год она угасла совсем. А еще через неделю он встретил Фёдора с его до боли знакомым шёпотом. Точно никогда не знаешь, есть ли шансы. Жизнь – не математика, наверняка сказать нельзя ничего. Судьба – вещь переменчивая, а её волны порою становятся неожиданным штормом, обрушаясь на сознание и разрушая любые, казалось, установленные представления. Федор давно потерял тот момент, когда застеленная перед глазами улыбка, став привычной, перестала раздражать. Временных границ, когда захотелось собственной ладонью вытереть кровь с белого пиджака на старом воспоминании, он не знает. Понятия не имеет, почему из его рта вырвалось невероятно правдивое самокритичное "мразь", когда очередной ночью думает о событиях того дня. Он уже, кажется, ничего не знает. И всё-таки Достоевский прекрасно понимает, дав этому осознанию роль кредо своей способности, что к любому преступлению нужно толкать. Когда человек недостаточно проникнут гневом или млеющим чувством безысходности, необходимо окутать его неокрепший ум сладким туманом, шёпотом приказывая взять топор, нож, что угодно. Ведь никто не знает толком, как работает его способность. Не знает, что та проникает в головы к своим жертвам, если того требует ситуация. Не знает и Дазай, что который месяц разыскивает этот шёпот, не замечая огромное бельмо на глазу, самого жестокого чёрта, возведшего себе трон год назад на его левом плече, пригревшуюся у сердца крысу. Дазай хочет проверить свою догадку. Он знает, что это может оказаться полным абсурдом, но чем чёрт не шутит? Устал ждать, устал искать, таскать на плечах тяжесть данного обещания, что оказался не в силах выполнить. Вот он снова на той же крыше. Теперь уже с улыбкой. Кусает губы от подкатившего к груди азарта, ведь окажется прав – выиграет, выполнит свое условие и найдёт то, ради чего жил до этого момента и, возможно, то, ради чего жить продолжит. Будет неправ – проиграет. И сделает то, что хотел ещё давно. Он ступает на бортик крыши, но в голове та же пустота. Уж кажется, будто тогда все привидилось. Будто это был лишь плод его взбудораженного трагедией воображения. А если и так, оно и к лучшему. Ребра Федора сжимаются, как под прессом в десятки килограмм. Он с грохотом толкает дверь, вылетая на улицу, и на выбросе эмоций выкрикивает "Остановись, идиот". И Осаму слышит. Снова в голове отдаётся тот голос, пробивая приятной дрожью. "Всё-таки не сумасшедший" – думает Дазай, ровно на сантиметр отступая от самого края. А потом слышит, как сзади хлопает железная дверь. Щеку жжёт и саднит. Наверно, останется синяк. Но разве это цена за победу? Он ведь оказался прав. Перед ним стоит Достоевский собственной персоной, глядя все так же холодно, но вместе с тем в равной степени злостно. Дазай неспешно кивает, молча улыбаясь чему-то своему, и делает шаг по направлению к выходу, потому что щёки уже печёт холодом. Но кто сказал, что удастся так просто уйти? За знания нужно что-то давать взамен, а цена колеблется в зависимости от веса полученной информации. Снова следует удар, на этот раз уже в живот, от чего детектив сжимается, со стоном опускаясь на колени. Фёдор опускается рядом, медленно плавая взглядом по его лицу. Потом оно уже оказывается в ладонях Достоевского, а его длинные холодные пальцы путаются в каштановых волосах. Он целует спокойно, легко, не до конца осознавая, что творит. Но точно знает, что ему это нравится, а Осаму доверяется ему, как доверился десять минут назад, год назад. Чем чёрт не шутит. Нашёлся, всё-таки, тот, кто оказался способен принять. И пусть это ещё большее зло, что даже не пытается смотреть на свет. Он уверен в себе, в своей цели, в своём будущем. А уверенность – сестра надёжности. Теперь Дазай вряд ли останется один.