Serendipity

      Юнги бежит изо всех сил, сколь их в нём осталось после предыдущего выступления. Танцы и пение, пусть даже и не такое частое, как у вокалистов, высасывает все соки из айдола.       Кое-как придя в чувство, он практически залпом выпивает всю бутылку воды и, отдышавшись, быстро переодевается для следующего выхода на сцену. Мин плюхается на кресло перед зеркалом, чтобы девушка из стаффа поправила его макияж, в то время как он сам нетерпеливо стучит носками туфель по полу.       Он спешит. Сейчас выступление Чимина, и он не может его пропустить. Ему нельзя этого делать. И, на самом деле, рэпер не особо понимает почему, потому что никто не ждёт его, стоящего там, за кулисами, никто не хочет его там видеть. Но внутри всё горит и жаром пылает от осознания, что он может пропустить выступление, даже тот момент, когда вокалист будет появляться из-под пола.       Взгляд падает на собственное отражение, Юнги всё ещё тяжело дышит, грудь рвано вздымается, глаза усталые, и, если честно, всё плывёт. Не видно синяков, но всё равно по лицу Шуги можно понять, что он устал настолько, что эмоции не выступают на лице. Высушенный от пота, он ощущает, как его обдувает ветром от вентилятора, переключатель которого находится явно выше среднего.       Когда взгляд, наконец, сфокусирован и айдол способен видеть чёткую картину, он кидает взгляд на то, как стилисты воркуют вокруг Чимина, торопливо приводя его в порядок для выхода. Сейчас очередь сольной песни «Serendipity».       Когда у одногруппника выпадают сольные выступления, он всегда нервничает, незаметно, но Мин должен признаться, что уже выучил парня наизусть, поэтому он точно знает, что сейчас сердце Пака бушует. Он не хочет совершить очередную оплошность, и от подобных пессимистичных мыслей каждый раз его слегка потряхивает. Пак всё так же иногда не уверен в себе настолько, что дышать тяжело. Рэпер всё это видит, и каждый раз у него самого внутри всё ходуном ходит, сжимается, кошки на душе скребут. Ему хочется приободрить вокалиста, но он знает, что сейчас никак не сделает ситуацию лучше. Не потому что старший иногда не в состоянии сказать что-то подбадривающее, а потому что Чимин будет ещё более уязвимым и разбитым.       Юнги непроизвольно и нервно дёргается, когда полностью прибранный и идеальный танцор выскакивает из гримёрки под бормотание одного из работников стаффа, уходящего вслед за ним. Нужно торопиться. Айдол просит девушку ускориться, и та послушно прибавляет ходу, пока сам рэпер пытается успокоиться.       Ему не нужно так подрываться, чтобы увидеть выступление его бывшего. Он вообще должен приходить в себя и отдыхать, пока не нужно снова возвращаться на сцену. Но в очередной раз всё перечёркивается чёрными красками, а на их месте высвечивается такое аккуратное и жалобное «не могу».       Наконец он, полностью приведённый в порядок, вскакивает со своего места и, краем уха вылавливая кусок фразы Намджуна о том, что все хорошо справились, распахивает дверь и бежит. Срывается с места и несётся к кулисам. Он слышит, как сверху раздаются крики фанатов в момент, когда начинается плавная музыка, точно ласковый ветерок или журчание ручейка, грохочущая для этажа ниже. И в голове у Юнги только одна мысль:       «Началось».       Он прибавляет бегу, хотя грудь уже болит, а дышать снова становится тяжело, ноги так слабы и болят, отдавая пульсацией и колющей болью, точно тысячи иголок вонзились в стопы. И вот звук становится громче, а до слуха доносится первые строчки:       «Всё это не случайно»       Сердце бьется как сумасшедшее, и рэперу хочется списать всё на быстрый бег, но что-то в голове тихо, но так настойчиво шепчет, что причиной тому вовсе не вымотанный Мин, а кое-кто конкретный, с выкрашенными волосами цвета стога сена; большими, грустными и в тоже время понимающими чёрными глазами; пухлыми, сладкими и мягкими, словно сахарная вата, губами; острыми скулами и линией челюсти подбородка, с чуть овальными щёчками и острым носиком-кнопочкой. Кто-то, кто одного с ним роста, с длинными красивыми ногами, у кого пальчики пухленькие, маленькие, но от этого не менее эстетичные. Кто-то, чей голос — точно мелодия голоса самой прекрасной в мире русалки или феи, а может, и ангела, кто-то под именем Пак Чимин.       Рэпер добегает до кулис и прерывисто выдыхает, засасывая кислород с характерным звуком растопыренными ноздрями, расширенными глазами смотря на то, как тело танцора, будто порхая, прыгает. Сначала в одну сторону, а потом в другую, руки перемещаются в левую сторону, а после сцепляются.       «Просто, просто»       Юнги замирает, его тело будто парализовано, приросло подошвой к полу. Он чувствует, как его стягивает изнутри тяжёлыми сухими верёвками, сдавливающими лёгкие, не дающими вздохнуть полной грудью, из-за чего кислород в организм просто не поступает. В голове пусто, только пульсацией отдаёт, а сердце ударяется о рёбра от звонкого голоса вокалиста.       Парень изворачивает руку, гладко и отточено поднимая её к небу, указательным пальчиком касаясь воздуха.       «Я уже ждал тебя», — гласят строчки, и рэпер вздрагивает от одних мыслей, а ещё от мимолётного взгляда Чимина в его сторону. Старший думает, что ему это кажется, но что-то гаденько внутри нашёптывает, будто доля правды в этом есть. Хотя Шуга упорно пытается откинуть подобные доводы, так как это просто строчки из песни. Но встреча глазами почему-то успела создать между ними искру, а в черепной коробке Мина — глупую идею, что Пак всё-таки ждал его.       «Наивно», — думает он и ведёт плечами, проводя пересохшим языком по таким же сухим горячим губам.       «Возможно, это провидение вселенной,       и просто так и должно быть».       Айдол отходит в сторону, а вслед за ним и танцоры, он приподнимается и изгибается в спине, словно кошка, в следующий момент руками очерчивая воздух, бросает взгляд на одногруппника.       «Ты знаешь, я знаю,       что я это ты, а ты это я».       Старший всё же не дурак, понимает, что вокалист смотрит на него и… неужели намекает? Однако рэпер должен признать: он знает. И почему-то кивает, хотя никому этого вовсе не требовалось.       «Serendipity» — песня, написанная Намджуном. И почему-то она зарождает в Мине мысли, что лидер всё прекрасно знал, он знал об их отношениях и написал эти слова. Возможно, с трепетом и нежностью, а может, с болью он наблюдал за развитием их отношений. Токсичных отношений. Которые по итогу привели к такому исходу, к таким событиям.       Они ругались, кричали с болью в груди, каждый пытался докричаться до другого, пытался сохранить то хрупкое, что связывало их, что окрыляло и давало дышать, даже парить над облаками. Расставались со слезами и упрёками в сторону друг друга, с хлопками дверей, с утопанием в алкоголе. Каждый понимал, что они — совершенные противоположности, так не похожие друг на друга, которые всё равно влюбились, нашли что-то, что связывает так сильно, сошлись и причинили вред. Но даже если и так, никто не жалеет об этих отношениях: они хотели их, боролись за них. Но, как поговаривается, за что боролись, на то и напоролись. И это убивает, убивает хуже алкоголя, хуже бессонных ночей, хуже перекрытия кислорода. Никто не хотел такого исхода их отношений, но сделанное не воротишь, что произошло, то должно было произойти.       И сейчас Юнги врёт сам себе, он смотрит на то, как вокалист отталкивает собственное плечо правой ладошкой, касаясь воздушной, необычайно красивой белой рубашки, переливающейся светом от бриллиантов, вышитых на ней. Чимин поёт, поёт так душевно, что ноги подкашиваются, что дыхание снова спирает, а лёгкие, кажется, бьются в такт с бушующим сердцем. Внутри всё разрывается, а в уголках глаз скапливается неприятная влага, так некстати выступившая в тот момент, когда Мин снова ловит чужой взгляд, в котором видит боль и отчаяние, пока слышно мелодичное:       «Я волнуюсь, мне очень страшно,       ведь судьба нам всегда завидовала.       Так же, как и ты, я тоже боюсь.       Когда ты видишь меня,       когда ты прикасаешься ко мне».       Старший помнит и понимает, прекрасно понимает, о чём речь. По спине пробегает табун мурашек, пока кожа дарит воспоминания ласковых прикосновений к его холодной руке. Как подушечки пальчиков очерчивают его вздутые вены и ловят внезапно вспыхнувший жар. Как дыхание на шее, опаляет, а после чувствуется мягкий поцелуй, больше похожий на чмок бабочки, случайно задевшей его. Губы пульсируют оттого, как непроизвольно и невесомо ощущается каждое мнимое ласковое прикосновение любимых уст. Он помнит, как его собственный рот ловил чужой вздох, а после их губы, находя друг друга, сплетались в отчаянном танце.       «Вселенная движется для нас,       без всяких противоречий.       Наше с тобой счастье давно с нами,       потому что ты любишь меня,       и я люблю тебя».       Юнги дрожит от осознания, к нему приходит настоящее озарение, или лучше сказать… серендипити. Строчки песни будто играются с его чувствительными струнами души. И парень отчаянно признаёт, что не может отпустить. Он до сих пор любит. Любит до потери пульса и сознания, до физической боли в сердце, сжимающей его изнутри, до звёздочек перед глазами.       Руки подрагивают, а лёгкие обжигает, они словно начинают самоуничтожаться, сгорать заживо. Рэпер облизывает губы и всхлипывает, чувствуя, как по распалённым щекам скатывается одинокая слеза, очерчивающая его щеку.       Он наконец признаёт себе, что до сих пор не может отпустить такого драгоценного ему человека, он до сих пор не может отпустить Чимина. Прошёл уже год с их расставания, а он всё так же, как подросток, еле сдерживает все эмоции от случайных прикосновений, от разговоров, которые иногда выходят, хоть оба и боятся говорить с друг другом. Всё это время айдол убеждал себя, что эти отношения нездоровые, что они опасны. В первую очередь для их карьеры, для Пака. Всё время он душил в себе эти чувства, через алкоголь, работу. Твердил и просто бесстыже врал сам себе, что не любит, разлюбил, что всё пропало, что вокалист больше его не волнует. Но сейчас, слушая эту песню, смотря на то, как Чимин танцует, вкладывая всего себя, как его кадык еле заметно дёргается, как его движения выражают даже больше, чем все слова, как он красноречиво изредка кидает взор карих глаз в сторону старшего под определённые строчки, он вдруг осознаёт, словно какое-то провидение его посетило: эта песня для него, эта песня — его ответ Юнги, его хёну, его одногруппнику, его бывшему парню… Мин хочет убедить сам себя, что это не так, что эта песня — признание в чистой любви к какой-нибудь девушке, которую завёл младший, или, в конце концов, о любви к себе, но лишь одна встреча глазами, и в голове остаётся лишь один вариант, который кажется таким правильным. «Serendipity» — это чувства Чимина, не высказанные, хранящиеся в его сердце, которые он не может рассказать Мину из-за того, что они в ссоре, из-за того, что расстались. Всё так сложно, всё настолько до одури непонятно, что рэпер до истерики понимает, что всё на самом деле просто. Эти отговорки о том, что всё прошло, что они свободны друг от друга, так смешны.       Танцор вскидывает руку, указывая в пустоту, отдёргивая и чуть подпрыгивая, словно взлетает, разворачивается. Прикладывает ладошку к груди и сжимает белую ткань так остервенело, словно хватается за неё, как спасательный канат.       «Ты моя синяя плесень,       ты спасла меня.       Мой ангел,       мой мир».       Верно, всё на самом деле до глупости просто. Они любят друг друга. Они зависимы друг от друга. И это правда опасно. Но хуже всего то, что от разлуки только больнее, хотя казалось бы, куда может быть ещё ужаснее. Однако по раздельности хочется вопить во всю глотку, кричать до хрипоты, до высушенных слёз, до вырывания волос, до ударов кулаков о стену. Сердцу невыносимо так жить. Тяжело, дышит так, будто бы весь кислород высосали, оставив только какой-то удушающий газ, который после длительного вдыхания убивает живые клетки организма — без шанса на восстановление. Хочется хныкать, как ребёнок, и прижиматься, прижиматься так болезненно и устало, отчаянно. Хочется снова непринуждённо говорить и касаться, касаться везде, всего, дарить ласку, всю любовь, хочется говорить о том, как любишь и не хочешь отпускать. И, Боже, чёрт возьми, Чимин действительно является спасением для Юнги, тем лучиком света, что вытащил его из тьмы, протянул руку и подарил новый мир, полный ярких красок, света, песен, нежности и трогательности, которой никто так никогда не даст, кроме вокалиста. Юнги — это целый мир для Чимина, который стал таким запретным, таким душераздирающим. Он всегда был с приключениями, опасностями, поджидающими на каждом углу. Но по итогу стал таким трепетным, таким горячим, будоражащим и опьяняющим от любви. И, блять, они действительно облажались. Оба. Облажались тогда, когда решили, что справятся друг без друга, причиняя боль, которая осталась шрамами на сердце, выгравированная где-то на краю сознания, когда они плевались ядом и кричали в сердцах, что ненавидят, когда решили расстаться. Они самые настоящие лохи. Которые по итогу остались ни с чем, которые по итогу с разбитыми сердцами смотрят на выступления друг друга и сдерживают слёзы, только смотрят внимательно и так проникновенно; пишут песни, признаваясь в любви, отвечают друг другу лирикой на лирику. Подтверждение тому — ответная песня Мина «Seesaw». Чёрт. Как же можно быть такими идиотами?       Чимин смотрит в зал, на фанатов, делает маленький шажок вперёд, а после, расставив ноги по плечи, опускает взор куда-то в сторону Мина, но глаз не поднимает, только складывает руки в замок и, вздохнув поглубже, вскидывает голову.       «Просто позволь мне любить тебя».       Повышает голос на октаву выше, продолжая смотреть куда-то в небо. А Юнги кажется это по-неземному прекрасным. Звёзды под синим небом, нарисованном на экране, так подходяще, так правильно смотрятся в тот момент, когда парень поёт эти строчки, в этих обтягивающих штанах, в этих туфлях на каблуке, в этой просторной лёгкой рубашке, усеянной бриллиантами, которые тоже напоминают звёзды. Эта поджаристая кожа, эти зачёсанные волосы и глаза, эти губы. Чимин — божество, на которое Мин может сейчас пускать только слюньки и подхватывать челюсть, а ещё ловить ртом воздух, потому что всё слишком запредельно. Только слепой не увидит, как вокалист вкладывает в эту песню всё, в эти движения, даже в голос. Рэпер чувствует, как не дышит, сердце не бьётся, только голова словно набита ватой, а по ней стучит кто-то маленьким молоточком. А младший снова повторяет:       «Просто позволь мне любить тебя».       И в этот миг, в этот кроткий миг, когда их глаза в очередной раз встретились, на прошептанных словах танцора, выбивающих почву из-под ног, старший решает. Он видит эмоции и чувства и понимает, что всё глупо. Они глупо ругались, глупо расстались, и даже, кажется, оба не помнят, что послужило тому причиной. Юнги решает, что больше не может так, что это игра в гляделки и переписки слишком затянулась. Они любят друг друга, без сомнений, без каких-то на то либо отговорок. Им это нужно, нужно поговорить. И Мин это сделает, он поймает Чимина в свой объятия и прижмёт к себе так сильно, как только может, скажет, что больше никогда не отпустит, что любит до беспамятства, до ломки рёбер, до царапин на коже, до безумства. Да, это любовь опасна, безумна, токсична. Но иначе и быть не может. Они спасут свои отношения.       «С самого начала, как только возникла вселенная,       всё уже было определено».       Верно, это судьба, так сложились звёзды, они — математическая формула, их чувства — религиозный догмат, вселенское проведение, выведенное под кожей, от этого так просто не избавиться. Может быть, с друг другом бывает плохо, но по раздельности ещё хуже, невыносимее в тысячи раз, просто невозможно. Они должны быть вместе, иначе и быть не может. Противоположности сойдутся в едином танце, в объятьях, поцелуе. Неудачи, ссоры и ругань будут их всегда ждать, опасность из-за карьеры айдола, из-за общества, для которого такие отношения — табу, из-за злых языков. Но они вынесут это вместе, они смогут, ведь так будет легче. Они будут это выносит в объятиях друг друга, ловить томные вздохи и касаться губами, касаться, касаться. Говорить о любви и шептать на ушко о самом важном, потому что так им не будет больно настолько, что волком выть хочется и на стены лезть.       «Позволь мне любить тебя»       И вот свет гаснет, толпа фанатов разрывается в одобрительном визге и аплодисментах. Чимин возвращается обратно на платформу, поворачиваясь к рэперу спиной, а после запрокидывает голову, пока маленький лифт увозит его вниз. Юнги не ждёт, он срывается с места и бежит как можно быстрее, чтобы встретить и сказать о том, как сильно любит, чтобы обнять. Плевать, что скоро выступление, ему нужно это сделать, иначе никогда это не случится, момент будет упущен.       — Чимин-и! — кричит айдол, когда видит, как парень идёт в сторону гримёрной, пытаясь отдышаться, попутно вытирая полотенцем пот. Вокруг танцора околачивается стафф, пока тот дырявит пустым взглядом пол.       Мин видит, как младший вздрагивает от его хриплого голоса и того, как его зовут. Он неуверенно оборачивается, показывая работникам жест, что сейчас тем лучше уйти.       — Юн… нги? — голос одногруппника дрожит. Он опускает очи, пытаясь прикрыть вспыхнувшее лицо полотенцем, но рэпер всё равно видит и с разбега обхватывает длинными пальцами рук за затылок и талию, прижимая к себе.       — Я люблю тебя, — только и выдаёт Мин, шаря фалангами по волосам на загривке, ероша. Сильнее сжимает талию и обнимает так, словно хочется раствориться, отдавая всего себя, свои чувства и эмоции. Жмётся так просяще и жалобно, тихо всхлипывая, утыкаясь в изгиб горячей шеи любимого, и вдыхает. Вдыхает родной запах, который не было возможности почувствовать целый год. По которому парень так скучал. Юнги понимает, что тосковал до ломки. Чимин для него словно наркотик, без которого старший пропадёт.       Сердце болезненно стучит, но в груди айдол ощущает, как становится легче, как груз, камнем с него падает. Пугает только то, что Пак стоит окаменевший и даже не дышит.       — Я люблю тебя, — шепчет в кожу Шуга и понимает, как ему этого не хватало. Ему хочется трогать, обнимать, целовать, дышать Пак Чимином. Он скучал, он так безмерно скучал, что плачет навзрыд и только и может, что шептать, как любит. Ему кажется, будто они не виделись целую вечность, словно между ними были километры, из-за которых они не могли встретиться. Все органы щемит, бабочки будто жрут органы, от стольких эмоций голова идёт кругом. Но с губ старшего слетает облегчённый выдох, когда чужие ручки обнимают в ответ за талию, а парень прижимается как сильнее. Обнимает так, как будто в последний раз. Наконец-то любимые объятия — такие родные, тёплые и уютные. Голова младшего ложиться на плечо рэпера, после чего слышится тихий вздох.       — Я скучал, — шепчет одними губами. И Юнги чувствует, как чужое тело подрагивает от слёз.       — Тихо-тихо, — ладонью гладит по русоволосой макушке, мягко и успокаивающе. — Прости меня, пожалуйста, я такой чурбан.       — Прости меня. Я не лучше. И… Я тоже люблю тебя, хён, — всхлипывает младший, шмыгая носиком и сжимает минов пиджак с силой. Он больше не может всё это держать в себе. Слишком долго, слишком мучительно и больно. Его любимый хён ему нужен, нужен как кислород. Чимин не справляется без старшего, да и не хочет без него. — Я… м… мне было…       — Да, Чимин-и, я знаю, я понимаю, мне тоже было безумно больно и плохо без тебя, — улыбается счастливо парень, понимая, что всё прошло. Что больше не нужно врать, чтобы не было так больно, притворяться, что всё отлично, бояться вздохнуть и сказать. Больше ничего этого не нужно. Главное, что они есть друг у друга, что любят так сильно, что не отпустят больше, не смогут. Они со всем справятся вместе, все невзгоды пройдут вместе, и тогда всё будет хорошо.       И в этот раз они не ошиблись. Юнги не облажался, когда решил сказать о любви и сломать эту стену. Чимин не облажался, когда признал это, когда смотрел так незабвенно, когда простил все обиды.       «Вселенная движется для нас,       без всяких противоречий.       Наше с тобой счастье давно с нами,       потому что ты любишь меня,       и я люблю тебя».       «С самого начала, как только возникла вселенная       всё уже было определено».