Пять черных перьев

      Первый раз перо Азирафаэля темнеет, пронзаясь оглушительной болью в дематериализованных сейчас крыльях, утягивая в пучину медленно затягивающейся удавки спазма вокруг самого естества, — когда он соглашается на невиданный до сих пор договор меж ангелом и демоном, невозможный ранее, и не существующий никогда более, ибо невозможно придумать глупость столь масштабных размеров, — поддаваться искушению от самого демона, — коварный бес, ego te intus et in cute novi*, — и по собственной воле путать светлую контору, — да простит его Бог, чьи пути столь неисповедимы, а замысел столь Велик, — и Азирафаэль молча замирает напряженным изваянием, разглядывая в жестокой чистоте зеркала собственное правое крыло с сочащимся грехом антрацитово-черным пером, — во первостепенном ряду маховых, столь резким росчерком бросающегося в глаза, — крылья ноют затихающей болью, непослушно дергаясь, без привычной легкости, и Азирафаэль затихает, дав сквозняку гуляющему по комнате перестать ворошить пожелтевшие страницы, — и собирает вещи в дорогу, — Кроули попросил замолвить за него дьявольское словечко в Берлине.       Второй раз перо мучительно медленно, от самого кончика разливаясь чернотой, словно опускаясь в густую смолу, вонзаясь разгневанной коброй в плечо, и крепче сжимая челюсти, разливается болью, — когда только безвольная нить забредает в само существо ангела, — дабы довериться, — о, боже правый, — демону, — плутливому, нечестивому, et ne nos inducas in tentationem*, и все такое, — у ангела свои искушения, крыло то же, перо лопаточное, нежное, — и страшат даже не последствия возможного уничтожения естества проклятого демона Кроули, — но чувства, коими смеет поддаваться праведный ангел, решивший выполнить по сути именно то, ради чего и создан был, — лишать вселенную зла, — а взамен Азирафаэль испытывает страх, — они не друзья, конечно, нет, — суеверный ужас, с коим не сравнится даже страху падения, — оно-то где, далеко, и будет ли еще, а этот чертов Кроули может навечно растворить в пучине небытия прямо сейчас, и удавкой затягивается не предвкушение резких выговоров от начальства, а возможность жизни без, — не друга, конечно, — и Азирафаэль отворачивается от зеркала, перебинтовывая вновь начавшую кровоточить спину, и отправляется наверх, по святую воду.       В четырнадцатом веке маховое перо вновь наливается чернотой, — в аду не шлют предупредительных записок, и таскающий детям в Великий голод котомки с продуктами Кроули, надевающий маску чумного доктора, и ныряющий прямо в разгар всех эпидемий, — дети, у каждого есть слабости, — это понимает, как никто другой, — разливаясь бордовой кровью на пороге нового книжного магазина Азирафаэля, сплевывая сгустки на серую мостовую, и стягивая пальцами края неровной, — неединственной, — раны пальцами, щурится, — в аду наказывают, — и ангел до утра творит одно единственное чудо, — если бы все обходилось только физической оболочкой, — и кажется сочувствие, желание помочь всему живому, — все верно, и нечего крыльям взрываться незабытой еще болью, да только правила у ангелов строги, — помогать всем. но не демонам, — и лопатки простреливает вспышкой, а крылья ломит, пачкая в алой ангельской крови, смешивая её с темной и тягучей кровью демона, кой измазано все уже в крохотной комнатушке, и Азирафаэль искренне складывая руки в молитвенном жесте, — de profundis clamavi ad te, Domine, exaudi vocem meam*, — просит о давно падшем.       — Я знаю, кто Антихрист, — и левое крыло обжигает болью, а искусившись речами беса вертлявого, пришедший на помощь Азирафаэль долго скрывает, — усиленно закусывает кожу на запястьях, пока его на изнанку выворачивает от очередного бесконтрольного приступа, бурным потоком кости крыльев ломающего, что кажется еще немного, и суставы будут торчать наружу, кровью алой пачкая белоснежные перья — и Азирафаэль до хруста челюсти смыкает, перебарывая желание вырвать еще одно смолянистое перо, впитавшего опрокинутую помощь демону, как губка, — тут уж сокрытие от обеих сторон не поможет, в самой сущности правила таковы, и за ужины с демонами не хвалят, — я угощаю, ангел! — и Азирафаэль не желает более судить на темы добра и зла, и о чертовом замысле, и о пути тернистом и зыбком, и главное о намерениях, тех самых, благих, коими и вымощена дорога в Ад, — а лишь упрямо дернув лопатками и побредив старые раны, вновь набирает номер, — у этого ангела не только искушения свои, но и искуситель имеется, змиивыми кольцами оплетая.       Азирафаэль так и не понял, когда потемнело пятое перо, добавляясь к двум самым первым, — мучительно больно, — когда самолично он отрекся от собственной светлой стороны, признав в себе хозяином самого себя, или же когда его обдало жаром выпитого вина, дурманом победы и обжигающим дыханием демона, — белые ходят первыми, — и выпуская крылья, белоснежные, с дегтевыми вкраплениями черных перьев — ты падаешь, Азирафаэль, никакой лжи, прекрасно, — ангел думает лишь о руках, что не отталкивают, ускоряя падение вниз, а со всей болью черные перья в крыльях перебирают, — а Кроули думает, что кормить уток, защищать детей, вытаскивать книги, мухлевать картами судьбы, подстраивая все пункты под самоличное же алиби, — все с учетом зерен истинного зла, — дабы внизу никто ничего не заподозрил, и спасать треклятого ангелы который раз, и даже, — во имя бога и дьявола! — предлагать пожить в своем доме, — это одно.       Но отдаваться эмоциям для демона, — таким эмоциям! — непростительно.       Болью белеет черное перо.