В кромешной темноте

Единственным источником света в тесной каморке, которую можно было назвать гостиничным номером не иначе, как по ошибке, было хрупкое пламя уже догорающей свечи. Оно трепетало, дрожало на пронизывающем вечернем сквозняке, но упорно не потухало, выхватывая из кромешной темноты неестественно бледное лицо Верховенского. Перед ним лежал нераспечатанный конверт с письмом, прочесть которое он никак не мог решиться. Он знал, о Ком это письмо. Еще будучи в Петербурге Петр Степанович велел «своему человеку» докладывать о Нем, и исключительно в крайних случаях. А случай, по мнению Верховенского, мог быть только один: Он все-таки принял его предложение. Несмотря на абсолютно категоричный отказ, полученный от Него в последнюю встречу, в душе Петра Степановича все еще теплилась надежда, которая сводила его с ума… и вместе с тем давала силы жить. Дрожащими руками Пьер начал неловко вскрывать конверт, чувствуя, как по лицу расползается искренняя, но несколько судорожная улыбка. Он был уверен, что знает заранее содержание письма, и просто не мог сдержать охватившего его счастья и почти детского восторга, заполнившего все его существо. Скоро его Идол будет здесь, поможет ему разжигать огонь революции и, самое главное, он, Верховенский, сможет находиться рядом с Ним постоянно. Слушать его, видеть, жадно ловить каждое слово, каждый жест, с собачьей преданностью заглядывать в Его глаза в робкой надежде однажды прочесть в них что-то, кроме безразличия… ведь больше всего Пьеру хотелось быть просто нужным Ему. Справившись с обуревавшими его эмоциями, Пьер, наконец, развернул письмо, собираясь перед чтением пробежаться глазами по косым строчкам. Но прочесть он ничего не успел, уставившись широко распахнутыми глазами на текст, чувствуя, как с пересохших губ сходит улыбка. Взгляд, как магнитом, приковали к себе два коротких слова, клеймом отпечатавшиеся в мозгу. Петр оцепенел, не в силах отвести глаз от этой страшной строки. На смену заполнявшему его счастью пришел даже не леденящий ужас, а состояние, близкое к агонии. Его окружала давящая, звенящая тишина, в которой барабанной дробью отдавался не стук, а грохот его сердца. На мгновение мир перестал существовать. Вся вселенная сейчас распалась на куски, исчезла и вновь появилась, сфокусировавшись в одной точке, в одной минуте, и существовали в ней только свеча, Петр и письмо с двумя режущими глаза, впивающимися в сознание словами. «Ставрогин умер». Из тупого оцепенения Пьера вывел оглушительный звон, разбивший тишину вдребезги. Горничная, принесшая ужин, кинулась было поднимать осколки разбитого сервиза, но застыла, в ужасе глядя на помертвевшее лицо Верховенского. Он поднял на нее остекленевшие глаза и, не отдавая себе отчета, попытался улыбнуться, но вместо привычной улыбки лицо исказил чудовищный оскал. Пронзительно закричав, девушка в праведном страхе выбежала из комнаты, но Петр Степанович даже не обратил на это внимание, а просто вновь опустил взгляд на письмо, все еще не в состоянии поверить в прочитанное. «Ставрогин умер». На смену оцепенению пришла крупная дрожь. Трясущимися руками Пьер вцепился в письмо, как утопающий хватается за соломинку, чувствуя, как к горлу подступает колючий ком. По щекам заструились слезы, обжигая кожу, капая на бумагу, размывая чернила. Петр Верховенский плакал, вопреки распространенному мнению, что плакать он не способен. Он и сам так считал долгое время. До тех пор, пока не встретил Его. Ставрогин никогда бы не ответил взаимностью на чувства молодого революционера, и умом Пьер понимал это, как никто другой. Но несмотря на Его равнодушие, а, зачастую, и открытое презрение Николая, в глубине души Верховенского всегда теплился неугасаемый огонек надежды. Он верил в то, что однажды сможет быть полезным Ставрогину, что однажды Он, если не разделит, то хотя бы поймет чувства Пьера, прекратив его от себя отталкивать, верил, несмотря на полное осознание несбыточности своей мечты, верил с той фанатичностью, с какой иные верят в Бога. Ставрогин и был для Верховенского Богом. А теперь его Бог умер. Солнце, освещавшее жалкую жизнь Петра, погасло, оставив после себя только пустоту. Верховенский бросил еще один взгляд сквозь слезы на письмо, выхватывая оттуда бессмысленные отрывки. Там было написано, что Ставрогин покончил с собой, что-то говорилось о революции, о пользе «нашему делу», о «пятерках» … В порыве внезапной и бешеной ярости Верховенский отшвырнул от себя помятый листок. Какая революция? Какое «наше дело»? «Наше дело» погибло вместе со Ставрогиным. Верховенский хотел кричать, он хотел выть, как раненый зверь, он хотел крушить все вокруг, но вместо этого он рыдал, как маленький испуганный ребенок, потерявший, возможно, самую важную для него вещь. Смысл жизни Пьера составляли две вещи: Ставрогин и революция. Но Ставрогин умер, и без него исчез смысл у революции, как и у жизни Пьера. Можно изменить мир, можно сравнять его с землей, можно ввергнуть его в разруху, а можно превратить в утопию, - но какой во всем этом смысл без солнца, без идола, без предводителя?.. Пьер истерически рассмеялся. Он был нигилистом, он строил грандиозные планы и прилагал столько усилий, чтобы разрушить этот мир, - а в итоге его собственный мир оказался разрушен несколькими словами, на скорую руку написанными на клочке дешевой бумаги. Петр Верховенский оказался раздавлен руинами собственных надежд и мечтаний – того, что раньше заставляло его жить. Но больнее этого было четкое осознание: перед смертью у Него даже не мелькнуло мысли о Петре. Он точно не думал о нем с последней их встречи в Петербурге. Тогда Пьер, узнав о бегстве Ставрогина, отправился за ним, рискуя быть пойманным, чтобы в последний раз перед отбытием за границу попытаться уговорить Его принять участие в революции, заранее зная, что шансов нет. Он дал себе слово, что во время разговора сохранит достоинство, но нарушил его с первых минут. Он кричал, уговаривал, молил на коленях, угрожал, в отчаянии даже бросался Ему в ноги, - но тщетно. Ставрогин был неприступен и даже не удосужился ничего ответить, а просто смотрел сверху вниз, со ставшей уже привычной смесью равнодушия, презрения и затаенной ненависти. В тот же день Петр Степанович уехал в Берлин. Была уже глубокая ночь, а Верховенский все так же сидел, уже не дрожа, снова впав в глубокое оцепенение. Свеча давно потухла, но это уже не имело значения. Пьер остался без солнца, без идеи, без идола. Один. В кромешной темноте.