я встречаю тебя тысячу раз.

      Эндрю открывает глаза. Темнота вокруг него оказывается сковывающей и неприятной, липкой на ощупь, несмотря на то, что он слышит тихий шум кондиционера где-то поблизости. Необходимо выдержать паузу в пару десятков секунд, прежде чем его глаза окончательно привыкнут и смогут различать предметы вокруг. Он в длинном коридоре, — разлитые чернила с вкраплением красного, — разветвляющимся в стороны, изъеденными тупиками и уводящими всё дальше и дальше от выхода. Эндрю знает здесь каждый закоулок и каждый тупик, как свои пять пальцев, как рубцы на своём предплечье, но это вовсе не означает, что он рад здесь находиться. На пути в комнату он не встречает никого из знакомых, и всё равно двигается по привычке бесшумно, будто бы боясь разбудить здешних демонов или потерять равновесие. Он давно вызубрил: утрата земли под ногами равно разбиться.       Он забывает, что бесшумная ходьба не тайный козырь, а необходимость. Эндрю редко кто-либо успевает застать врасплох, и этот раз оказывается неприятным исключением. В тот самый момент, когда он поворачивает ручку двери, надеясь скрыться, чужие руки крепко обхватывают его за шею сзади, безжалостно надавливая на сонную артерию. И если бы, Миньярд не был хорош в том, как использовать преимущество своего невысокого роста и припрятанных в складках бандажей ножей, мог бы легко быть задушен. Вывернуться из крепкого захвата удаётся не без труда, но у Эндрю, чьи ограничения не запрет, а иллюзия скуки, быстро решает эту проблему. Нападавший отскакивает с шипением, резко одёргивая порезанную не сильно, но всё-таки до крови руку. Замешательства в несколько секунд оказывается достаточно, чтобы приложить недоумка к стене; тот с силой ударяется головой, и вдруг начинает тихо смеяться. Темнота съедает его лицо, но Эндрю и не нужен свет, чтобы различить растрепанные ярко-рыжие волосы и насмешливые цианитовые глаза, смотрящие на него в упор, без намёка на страх.       — Чего тебе, Веснински?       Натаниэль всё ещё растягивает губы в широкой улыбке, и улыбка эта, Эндрю знает наверняка, нездоровая. Они оба не здоровы, если быть совсем уж честным.       Веснински поднимает руку и касается самыми кончиками пальцев лица Эндрю, чуть сильнее надавливает на скулу. Теперь на ней вбита чернилами под кожу четвёрка, идентичная той, что носят Рико, Кевин и Натаниэль, и Эндрю готов поклясться: это то, что заставляет Веснински кончать по ночам.       — У нас тренировка через десять минут. Нельзя опаздывать.       Он почти воркует, голос ласков, но сладость в его словах не больше, чем самообман. Эндрю знает, как опасен Веснински на самом деле. Рико следует быть поосторожней со своей дикой, своенравной зверушкой. Миньярд посадил бы его на цепь и надел намордник. Он не понаслышке знает: такие не кусают, а сразу разрывают на части.       — Нельзя опаздывать, — чуть менее довольно повторяет Натаниэль, перестав играть в невинность, хватает Эндрю за плечи, притягивая к себе, и крепко целует в губы.

///

      Эндрю открывает глаза. Сквозь прорези пальцев и мутную пелену слёз видно только размытые очертания полосы света под дверью, ведущей в чулан. За ней — шум работающего телевизора и редкое, неразборчивое бормотание приёмного отца. Эндрю поджимает всё ещё дрожащие ноги ближе к груди и шмыгает носом, осторожно утирая рукавом безразмерной рубашки слёзы. Он бы хотел быть достаточно сильным, чтобы не плакать, и достаточно смелым, чтобы дать отпор, но у него не получается ничего иного, кроме как хрипеть жалкое «пожалуйста» в подушку каждый раз, стоит его приёмной матери вместе с сыном выйти за дверь.       Ему нужно привести себя в порядок до их возвращения, но каждый дюйм его тела болит так сильно, что Эндрю некомфортно даже просто дышать. Мальчишка надеется, что, наваливаясь всем своим немалым весом, этот кабан не сумел ничего ему сломать. Эндрю предпринимает попытку подняться, держась слабой рукой за стену, но его ноги подкашиваются, разъезжаются в стороны, и мальчишка соскальзывает обратно на пол; боль волнами растекается по телу с новой силой. Миньярд не сразу осознает, что звенящий в ушах скулёж принадлежит ему и сразу же зажимает ладонями рот, бросая испуганный взгляд на закрытую дверь. Ему не нужна дополнительная забота.       Спустя время открывается входная дверь, и раздаются громкие голоса. Его приёмная мать, вернувшись с прогулки, что-то радостно щебечет вслух и, судя по звонкому цоканью каблуков справа, вместе с продуктами движется на кухню. Негативное, злое чувство к этой женщине — только став старше, Эндрю поймет, что имя ей ненависть — оказывается даже сильнее, чем к приёмному отцу. Он хотя бы не строит из себя героя в плаще. Он не притворяется, будто бы он не чудовище.       Нейл, их родной сын, появляется в чулане спустя какое-то время, прижимая к груди небольшую аптечку и пинту мороженое, неловко зажатую между рукой и подмышкой. Заметив Эндрю, сжавшегося в углу, на его лице на мгновение проступает боль и что-то похожее на злость вспыхивает в голубых глазах, прежде чем он спрячет свои эмоции за улыбкой и тихо скользнёт внутрь.       — Я принёс мороженое, — произносит он и, получив кивок, двигается к Миньяру. Садится достаточно близко, чтобы ощущать присутствие друг друга, но не достаточно, чтобы прикоснуться и причинить боль.       Нейл худой и нескладный, его рыжие-рыжие волосы непослушно торчат во все стороны, как он их по утрам не прилизывай, а голубые глаза светятся непривычным теплом и заботой. Эндрю не знает, как при таких родителях в этих стенах проросла незабудка, а не чертополох.       — О, — вдруг выдыхает мальчишка, заметив небольшое расплывшееся на джинсах Эндрю алое пятно, — Дрю, у тебя кровь.       Миньярд скашивает глаза туда, куда указал Нейл, и неприятно морщится. Ему следовало переодеться, чтобы не пугать мальчика слишком сильно. Он собирает все силы на то, чтобы выдавить из себя улыбку, прежде чем наигранно легко отмахнуться:       — Просто не отстиралось. Разве ты не знаешь, Нейл, что кровь трудно отстирать?       Это было сказано так беззаботно и просто, как сложить в уме два плюс два или прокатиться на велосипеде с горки. Нейл ему, конечно, не верит. Он мешкается, виновато понурив плечи, прежде чем оставить мороженое в стороне и взяться за принесенную аптечку. У них не так уж много вариантов: спирт, бинты и вата.       — Давай сначала поедим мороженое.       — Нет, тебя надо подлатать.       — Нейл.       Мальчишка продолжает усердно копаться внутри аптечки, будто бы там клад или ответы на вопросы вроде «зачем некоторые взрослые ведут себя, как ублюдки?» или «почему боль – это всегда красное?».       — Нейл, мороженое. А потом всё остальное, идёт?       — Ладно, — сдаётся он.       У него никогда не получается противостоять Эндрю по-настоящему.

///

      Эндрю открывает глаза. Его пальцы уверенно сжимают рыжие пряди волос, слегка надавливая, пока он бесстрастно наблюдает за тем, как его студенты работают над практическим заданием, шелестя бумагами и нервно грызя колпачки шариковых ручек. Каждая из тридцати четырёх голов в курсе, что Миньярд, несмотря на свой скромный опыт в качестве преподавателя, требователен и жёсток. Ещё лучше это знает Нейл Джостен. Может быть, поэтому выбирает альтернативный вариант, предпочитая вместо того, чтобы разбирать уголовные дела вместе с сокурсниками, работать своим болтливым ртом под столом. Он умело втягивает щёки, желая взять глубже, и это заставляет пальцы на ногах Эндрю невольно сжаться, а карандашу в руках переломиться. Было бы неплохо выгнать всех прямо сейчас, оставшись наедине, но до окончания пары ещё десять минут. Несколько студентов обращают внимание на резкий звук, но убедившись, что их преподаватель без тени эмоций на лице продолжает смотреть в окно, продолжают усердно работать.       Пальцы Нейла болезненно впиваются в бедро, и отдаленно в сознании Эндрю витает мысль, что к вечеру на светлой коже проступит здоровенный синяк. Джостен заносчив и не сдержан, как в жизни, так и в постели, и не сказать, что Эндрю это не нравится.       Звонок оповещает об окончании пары именно в тот момент, когда Миньярд находится в шаге от того, чтобы кончить. Аудитория резко оживает, наполняется голосами студентов, шумом их передвижений. Эндрю хочет для приличия отстраниться, но чужие пальцы крепко удерживают его на месте, а губы плотнее смыкаются у основания члена. Мужчина до боли стискивает кулаки, впиваясь ногтями в кожу.       — До свидания, мистер Миньярд, — с улыбкой произносит Рене, одна из его способных студенток, кладя листок с готовым заданием на рабочий стол, и Эндрю сдержанно ей кивает. Поток из молодых, радостных лиц кажется бесконечным, и он не знает, стоит ли благодарить бога или дьявола, что его широкий стол скрывает все нюансы от чужих, любопытных глаз.       Как только за последним студентом закрывается дверь, Миньярд выдыхает сквозь зубы и позволяет себе несдержанно и резко толкнуться в тёплый, податливый рот. Этого вполне достаточно, чтобы, наконец, наступила разрядка. Мужчина откидывается спиной на стул и проводит пятернёй по влажным волосам.       — Безрассудный болван, не мог дождаться, пока мы доберёмся до дома? — сипит он, скосив глаза на расплывшегося в довольной улыбке Нейла.       — Да брось, тебе же понравилось, — хмыкает юноша, выбираясь из-под стола и разминая затекшую от неудобного положения спину.       Эндрю наблюдает за ним, сощурив глаза, и соглашается с насмешливой улыбкой:       — Понравилось. Так и быть, жду твою практическую работу к завтрашнему утру.       — Эндрю!

///

      Эндрю открывает глаза. Над его головой проплывает пышное, белое облако, по форме напоминающее корову. Когда он был совсем ещё мелким и каждое лето гостил на ферме у бабушки, она показывала ему, как правильно доить этих массивных, травоядных существ. Вымя коровы было нежным и жирным, казалось, если надавить сильнее, то палец утонет в тёплых, мягких складках кожи. Эндрю беспокоился, не причиняет ли он животному боль своими действиями. Они казались такими грубыми, неосторожными. Но когда он спросил об этом у бабушки, та только мягко рассмеялась, и в уголках её глаз прорезались лучики. Те самые, которые бывают только у счастливых, добрых людей. Оказывается, для коров дойка — это такая же рутина, как выгул на пастбище или приём пищи. Прямо сейчас Эндрю чувствовал себя этой самой коровой, только с него химиотерапия сцеживала не молоко, а последние силы.       Ностальгия отдаёт странным тянущим чувством внутри грудной клетки, и Эндрю по привычке скользит рукой в карман штанов, ища сигареты. Это дурная привычка была родом из беспечной, вздорной юности, пока не переросла в зависимость. Рядом с последней, словно змеи, пригрелись и неприятности. Миньярд обыскивает все карманы спешно и раздражённо, прежде чем до него доходит, что сигарет нет и быть не может. В больнице людям с раком лёгких курить почему-то не разрешается.       — Бетси говорит, что видит прогресс в моем состоянии, — раздаётся знакомый голос справа, и Эндрю узнаёт его обладателя ещё до того, как Нейл садится рядом, по-турецки скрещивая свои худые, как спички, ноги. Под его глазами залегли глубокие тени, но он улыбается. Всегда улыбается. Его место не среди больных онкологией, а психов. Какой адекватный будет веселиться при запущенной стадии лейкоза?       — Я думал, она умнее, — нехотя отвечает Миньярд. Ему кажется, будто бы его рот чем-то склеен, сцеплен после долгого молчания. Язык едва шевелится внутри ротовой полости. Ощущение не из приятных, но, Эндрю вообще-то и не планировал разговаривать сегодня.       — Ты мне не веришь?       — Ты патологический лжец, Джостен. Только идиот тебе поверит.       Нейл фыркает, но Эндрю знает, что тот на него совсем не обижен. Те, у кого осталось мало времени, в принципе не подвержены этому бесполезному чувству.       Джостен подставляет свое глупое лицо весеннему солнцу и жмурится, становясь похожим на кота. Облезлого, наглого котяру с улицы. Вот-вот заурчит от удовольствия. Эндрю думает, таким людям, как Нейл, на пороге жизни и смерти совсем не место. Они проживают свою линию полноценно, оставляя за собой яркий, сияющий свет и кучу наследников, а не сгорают за считанные месяцы из-за дурацких не состыковок внутри организма.       — Ты пялишься, — улыбка Нейла становится шире, он переводит взгляд на Эндрю, и Эндрю смотрит на него в ответ, чтобы не выдать себя с потрохами.       — Завались.       — Приму это за комплимент. Когда пойдём на свидание?       У Джостена веснушки на носу, веснушки на щеках, веснушки на плечах. Эндрю не против опробовать каждую из них на вкус, но ни у одного из них на это не найдется ни сил, ни времени.       — На ужин в столовку. На вечер обещали брокколи и пюре.       Нейл кривится. Он не любит овощи.

///

      Эндрю открывает глаза. Перед ним складывается непроницаемая, угольная чернота, но он не боится к ней прикоснуться. Темнота похожа на бесконечность, впадающую в бесконечность, в ней нет углов и стен, пола и потолка, а значит – нет границ. Эндрю чувствует себя свободным и лёгким. Эндрю чувствует себя её частью, как ребёнок, надёжно спрятанный в утробе матери, или что-то вроде этого. Его биологическая мать от него отказалась, так почему бы ей не стать кому-то ещё? Пусть метафорическому, не имеющему определенной формы, структуры и голоса. Это не так уж и важно.       «Он славный парень, но всё это не имеет смысла. У него нет будущего», — говорят воспитатели, забывая, что Эндрю, может, и слепой, но не глухой и уж точно не глупый. Отсутствие стимула к общению с окружающей средой — даже не зная цветов и их насыщенности, он определяет её как раздражающе-яркий — не показатель его умственной отсталости.       Эндрю пальцами впитывает символы Брайля, словно всасывает под кожу слова и истории, которые никогда не сможет увидеть воочию. Их мир — мир зрячих — не его. Всякий раз, сталкиваясь, они разлетаются в разные стороны. Несовместимые. Но у любой несовместимости находятся исключения. Это как крохотная брешь в идеальной системе. И если уж такие встречаются в идеальном, почему бы не встретиться и в таком неидеальном Эндрю тоже?       У его человека приятный голос, но в нем есть какая-то тайна, хитрость, подделка. Юноша различает её с первого «привет, меня зовут Нейл», обращенного к Миньярду, и поначалу он ему не верит, отказываясь как-либо взаимодействовать. Его человек оказывается упрямым и понимающим. Он не уходит, как это делают все остальные. Он решает оставаться столько, сколько понадобится, даже если для налаживания контакта понадобятся годы или целая вечность. По ощущениям уходит как раз пару столетий, но Эндрю в этом не уверен, он не считает дни.       У Нейла мягкий смех и тёплые ладони, покрытые уродливыми, глубокими шрамами. Эндрю не спрашивает, откуда они взялись, но мужчина со временем рассказывает о них сам. Нейл изо дня в день раскладывает себя для юноши по полочкам, шутит несмешные шутки и сам же над ними смеется. Все тайны однажды оказываются вскрытыми, и это как перерезать ленту на цветной, красивой коробке, чтобы, наконец, открыть и получить долгожданный подарок. Эндрю думает, что его подарок либо отчаявшийся, либо сумасшедший, либо всё одновременно. Эндрю думает, это лучший подарок из всех.       — Оранжевый цвет похож, — Нейл затихает, пытаясь подобрать слова, чтобы описать оттенки незрячему, никогда не видевшему ничего, кроме темноты, — на солнечное тепло, ласкающее твою кожу летним днем, на искренний смех, улыбки и счастье. Иногда это может быть что-то безумное. По-доброму безумное, — его пальцы мягко сжимают ладонь Эндрю, прежде чем подвести их к своей голове. — Мои волосы тоже оранжевого цвета.       — Так вот, почему ты такой сумасшедший, — легко срывается с языка, и Эндрю не видит, но готов поклясться, Нейл расплывается в широкой улыбке. — Что насчёт меня? Каким я буду цветом?       Нейл замолкает, и становится почти слышно, как вертятся шестеренки в его дурной, рыжей голове. Эндрю чувствует на себе его пристальный, изучающий взгляд. Он почти хочет фыркнуть, мол, что ты ещё не успел разглядеть за столько лет, когда мужчина снова начинает говорить:       — Тёмно-синий. Как море, хранящее в себе множество секретов. Как тайна, которую способен разгадать далеко не каждый. Как что-то..       — Значит, считаешь себя первоклассным исследователем? — перебивает вдруг Эндрю, хмыкая.       — Что?       — «Тайна, которую может разгадать не каждый», — смешно пародирует он, слепо глядя Нейлу в лицо. — Дооткрывался?       Со стороны Джостена на мгновение не раздаётся ни звука, даже дыхания не слышно, после чего он вдруг разражается смехом.       «Оранжевый», — думает Эндрю, слушая его смех, — «мне нравится оранжевый».

///

      Эн открывает глаза. В голове стоит непрекращающийся звон, — не по ней ли звонят колокола? — во рту неприятно сухо и кисло после вчерашней ночи, половину из которой она никогда не вспомнит. Как не помнит имя обнажённой незнакомки, свернувшейся клубком под её боком. Она мелко дрожит, цепляясь ногтями за костлявые плечи и что-то в бреду бормочет, едва размыкая сухие, выгрызенные до крови губы. «Кто из них двоих так постарался?» — скрипит на задворках сознания. Эн раздраженно надеется, что сучка не словит здесь передоз, ей не нужны в собственной постели трупы. В качестве жалкой подачки Эн накидывает на её ущербное девчачье тело плед, прежде чем выйти за дверь.       На завтрак — крепко сваренный горячий кофе и две сигареты. На добавочную головную боль — рыжая кукла, списанная и выброшенная в утиль. Клиент на неё, конечно, всегда найдётся, но проще купить поновей. Некогда пышные рыжие волосы потускнели и выглядят ломкими, глаза — потухшие, выгоревшие. Такие бывают у ходячих трупов. Дотронься до неё — и она вся развалится, обратившись в пепел.       — Мне нужна доза, — едва слышно сипит девчонка. Костяшки её рук белеют, от того, как сильно она сжимает дверной косяк. Эн смотрит на неё пустым, ничего не выражающим взглядом и допивает свой кофе.       — А мне нужны деньги, — ответ так же прост, как и просьба.       Эн выставляет Нил за дверь с перманентной регулярностью, чтобы через неделю, два дня или всего лишь день найти её снова. Среди вороха пьяных, одурманенных тел. Среди своры и падали, которую Господь спасти не сумел. Пока по венам Нил растекается отрава, Эн позволяет себе впиваться пальцами в её узкие бёдра, губами прижиматься к холодной, тонкой коже, рассыпая синяки и укусы. Эн врёт, что не помнит больного блеска в глазах и холодных касаний. Эн врёт, что это не стадия нездорового мазохизма.       — Ненавижу тебя, — выдыхает в цыплячью шею — надави немного сильнее и сдохнет.       — Мы уже подобрались к шестидесяти процентам из ста?       — Шестьдесят пять.       Однажды Нил исчезает. От неё не остается ничего, кроме рыжих прядей волос, оставленных на расчёске в ванной. Со временем из памяти Эн выцветает звук её ломкого голоса, очертания тощего тела ломаются, лицо превращается в кляксу. Счётчик Эн обнуляется.

///

      Эндрю встречает Нейла в каждой из своих жизней. Иногда они едва успевают застать друг друга — Эндрю дряхлый старик, и каждое движение причиняет ему боль, когда семья Нейла заселяется в дом по соседству. Иногда их ненависть друг к другу настолько сильна, что разрушает всё, что они успели выстроить до столкновения, погребая под обломками остатки былой человечности. Порой это мягче и нежнее, чем во всех других пересечениях, но поскольку они никогда не теряют часть себя, в этих историях тоже есть место зубам и когтям. Это тяга вне времени и вне расстояния, пронизанная сквозь слои разветвляющихся вселенных. Там, где Нейла не существует, Эндрю не открывает глаза.