остановка означает смерть

хиде в отключке, хиде непоколебимо неподвижен, он — абсолют беззащитности и чистоты. хиде сейчас — не самый близкий человек, хиде сейчас — самая лёгкая добыча. хиде на вид притягивает, так, блядь, и манит бледной прозрачностью кожи и аппетитностью открытой шеи [и вгрызться — апогей наслаждения], влечёт эстетикой раскинутых по разные стороны рук. а ризе уже поселилась явственно внутри, ризе кричит пронзительно, оглушающе, разрезает сознание, рвёт ясность ума и напрочь искореняет человеческие мысли. ризе болеет катагеластизмом¹, верещит до хруста суставов пальцев, насмехается и клеймит никчёмным недогулем. ризе беситбеситбесит, повторяет заедающим винилом давай же, чего ты ждёшь, давай полакомимся, давай же, чего ты ждёшь, давай съедим его, давайдавайдавай. канеки перекрикивает мастерски звонко, надрывает связки и чуть ли не в пепел и прах пробивает единство своих ментальных стен. канеки содрогается в беззвучной просьбе о помощи и оседает на холод кровавого асфальта. канеки в слоумо падает в бездну отрицания, канеки достигает точки невозврата и умоляет об одном: как бы не сорваться. — я не стану убивать человека, я не стану убивать его. канеки борется сам с собой. инстинкты взрывают всевозможные шкалы, царапают стенки желудка, и только моргни — глазница заполнена свинцовым ядом, чернилами, несовместимыми с организмом человека. канеки обречён на полный провал. теперь он слышит циркулирующую кровь хиде, теперь он чувствует этот запах. теперь ему хочется попробовать. и он звереет в ритм своего сердца, и он слабеет в такт секундам на взрывчатке. таймер нельзя остановить или перезапустить, таймер близится к нулю. — ты не сможешь долго сдерживаться, канеки-кун, ты слишком голоден. посмотри, ну разве он не прекрасен? такой красивый, такой непорочный. ризе растрачивается жизненной энергией, увядает в силах, лишь бы взять верх, лишь бы перекусить наконец. а хиде так же лежит на боку: с откинутыми назад волосами, во всём великолепии, в пыли смерти и тусклом золоте перегорающего солнца. и будто просит обнажить клыки, прокусить мягкие ткани и пронзить кагуне насквозь.

так не может быть. безумствобезумствобезумство.

канеки впивается ногтями под кожу, давится кашлем и вязкой слюной. он не может отдышаться, не может успокоиться, он чувствует только ярое желание.

ну давайдавайдавай, ну пожалуйста, давай же.

нагачика начинает шевелиться — приходит в сознание — и отступать — н-и-к-а-к. канеки больше не способен ограничивать себя, канеки больше не может терпеть. — поздравляю, канеки-кун, поздавляю. это твоё первое убийство.

ты — монстр.

хиде — изысканный деликатес, хиде — особое блюдо.

ты — чудовище.

хиде — никак иначе — всего лишь еда. через час-два хиде затвердеет коркой на душе и канеки будет загибаться от боли и самоненависти. через час-два он будет безостановочно жалеть, безостановочно оставлять в животе колотые моментально регенерирующие раны, но с-е-й-ч-а-с. сейчас хиде оседает на языке, тает и отрезвляюще притупляет внутреннюю пустоту.

ты жалок и безволен.

сейчас хиде на вкус приторно-сладкий, сочный и обжигающий — разгоняет по телу жар. с оттенком вечной преданности, гипертрофированной обсессии и толикой несчастной любви. он тонет в контрасте неизбежности с вишнёвой кровью. сейчас хиде валяется балластом в неестественности серых будней, сейчас он уже мёртв и бесполезен.

канеки кен, ты больше не имеешь права на жизнь.