loveme!

В последнее время капрал стал часто приходить к нему по ночам. Говорил, что замерз, и залезал под одеяло, прижимаясь к Эрену сзади, чем заставлял того дрожать — не то от ощущения прохладных ладоней на своей талии, не то от размеренного дыхания на своей коже, не то от необъяснимой тревоги, которой он мучился вот уже которую ночь подряд. Ощущение было такое, будто Эрен проживал последний миг перед тем, как весь мир рухнет — секунда до, и неизвестно, что дальше, — после чего приходил этот чертов капрал и обнимал его, утыкаясь носом ему в шею. Он больше ничего ему не говорил, да и Йегер ничего не спрашивал; так и лежали, думая каждый о своем, в сопровождении симфонии оглушительного молчания; настолько едкого, что проникало до самой подкорки, после чего звенело в ушах. Комната вокруг растворялась в иссиня-черном великолепии, и едва ли можно было различить в нем какие-либо очертания, однако Эрен мог; он так отчаянно вглядывался в пространство перед собой, что спустя какое-то время глаза начинало неприятно пощипывать. Постепенно боль усиливалась, очерки предметов вокруг не обещали больше никаких подробностей, а присутствие капрала становилось невыносимым — и тогда Йегер переворачивался на другой бок, обнимал Леви и тихо выдыхал, стараясь не смотреть на него. Не то, чтобы ему было неловко, неприятно или стыдно; просто Эрен ничего не понимал — ни мотивов Леви, ни того, как ему реагировать на его неожиданные визиты, — и потому лишь наслаждался тишиной, постепенно убаюкивающей его и сваливающей в приятную полудрему. Когда он просыпался, тяжелое свинцовое небо уже трогали зябкие проблески солнца, а капрала не было рядом, как и не было никаких объяснений после и никаких мыслей Эрена о том, что, вероятно, следовало бы задать Леви пару вопросов. Он появлялся два или три раза в неделю; в зависимости от настроения, как потом предположил Йегер. Неизвестно отчего, но Эрен почти не спал, и потому, чтобы отвлечься от мук пространственных скитаний между попытками сосчитать до тысяча двести чего-то там и вспомнить что-то, что помогло бы ему заснуть, он думал о капрале. Леви то, Леви се; сегодня он был более раздражительным, сегодня он не допил свой чай, сегодня он выглядел более уставшим, хотя он выглядел таковым всю жизнь, потому тени под его глазами, казалось, перманентно отпечатались на его тонком лице. Отстраненно размышляя о различных мелочах, касающихся капрала, Эрен пытался найти туманные ответы на свои не менее туманные вопросы, но чем больше он задавал их, тем дальше оказывался от разгадки; черт возьми, он так часто думал об Аккермане, что это уже начинало действовать на нервы. Каждая мысль вращалась вокруг него, и когда Йегер клялся самому себе, что больше ни на секунду не задумается об этом низкорослом капрале, мать его, Леви, то тут же проигрывал, едва ребяческое любопытство в очередной раз брало верх. Эрену было интересно, нет, он умирал от желания понять, что движет Аккерманом, который днем едва ли замечает Эрена и едва ли перебрасывается с ним парой слов, зато ночью приходит к нему, как если бы приходил за утешением или раскаянием. Только вот Леви не нуждался ни в том, ни в другом — либо же Йегер чего-то не знал, — и потому каждая попытка разгадать ход мыслей капрала или объяснить его поступок сталкивалась с непробиваемым непониманием, которое влекло за собой еще больше вопросов. Эрен пропадал в неведении — густом и мрачном, как взгляд Аккермана, — и чем дальше он оказывался в нем, тем сильнее, на удивление, радовался возможности раствориться в этих неизвестных далях. По крайней мере так он увлекался и забывал про свою тревогу, ставшей причиной его бессонницы; правда позже Йегер осознал, что окончательно он справляется с ней только тогда, когда Леви, медленно перебирая его пряди, кладет подбородок ему на макушку. Понимал это Эрен только утром, когда смотрел на сонного капрала: небрежно накинутый на худые плечи пиджак, чуть взлохмаченные черные волосы и заранее предупреждающий взгляд, мол, «даже не пытайся заговорить со мной». Понимал и думал только об одном: Господи, за что мне все это? Столько вопросов, столько недомолвок, столько загадок, хотя капрал сам по себе был загадкой. Вечно угрюмый, надменный, молчаливый и настолько надоедливый в своем беспринципном хладнокровии, что порой зубы сводило: так сильно он раздражал. Вернее, это было что-то другое; не слепое негодование, испытываемое из-за чужой привычки чавкать за столом или перебивать собеседника, а нечто такое, что человек чувствует, когда пытается понять суть другого, но не может этого сделать, потому что его не подпускают ближе, чем ему хотелось. И дело не в слепой заинтересованности или банальном желании сунуть свой нос не в свое дело; Эрен чувствовал, будто от понимания помыслов Леви зависит его жизнь, потому он так желал распознать хоть что-нибудь, хоть какой-нибудь намек, хоть какую-нибудь надежду. Но Леви был неумолим в своем равнодушии. Подперев щеку ладонью, Эрен беззвучно размешивал сахар в чашке (научился этому, ведь Аккерман сразу испепелит взглядом, стоит легонько стукнуть фарфоровую стенку), и старательно делал вид, что смотрит куда-то в стену, хотя на самом деле разглядывал сидящего напротив Леви. Они вдвоем всегда поднимались раньше остальных, потому что одинаково паршиво спали, и поэтому часто проводили утро вместе: так же молчаливо и безучастно, как будто они вообще не были знакомы. Лишь изредка Леви о чем-то спрашивал Эрена, после чего вновь умолкал без шанса на продолжение вмиг завязавшейся беседы. Эрен не решался спросить его напрямую. Как бы это звучало? Капрал, зачем вы приходите ко мне ночью? Зачем вы прижимаете меня к себе, как будто мы любовники, и что вами движет? О чем ваши мысли? Чего вы хотите от меня? Стоило Йегеру открыть рот, как он не умолкнет, что совсем не будет ему на руку, ведь в лучшем случае Леви его проигнорирует, а в худшем — Эрен снова получит кулаком в нос. С Аккерманом все было предельно просто: посчитает необходимым — скажет, а не посчитает, тогда нечего спрашивать, если хочешь, чтобы все пальцы остались целыми. Поджимая губы, Йегер прилагал уйму усилий, чтобы не допустить оплошность. Едва Леви опускал голову на раскрытую ладонь или прикрывал глаза, отпивая чай, как Эрен тут же рассматривал его, будто бы в каждом его движении сквозила долгожданная расшифровка того, что Йегер уже никогда не надеялся расшифровать. Оставалось лишь гадать: по повороту головы, по жесту скользнувших вдоль прядей пальцев, по взгляду украдкой, по опущенным уголкам губ, по тяжелому вздоху и по чему-нибудь еще, что Йегер мог уловить, пока в золотистом свете, косыми лучами падающими на дубовую столешницу, плясали крохотные пылинки. Мысли вращались разные: от мучительно-проблемных «чего же он добивается?» до банально-прозаичных «сегодня бы прибраться, а то капрал снова начнет ворчать по поводу плохо протертого стола». Да, мысли были разными, но так или иначе относились к Леви, и чем больше их становилось, тем упорнее Эрен начинал сверлить капрала взглядом: так, будто у него была пара запасных жизней. — Чего тебе? Стоило Аккерману посмотреть на него, и Эрен тут же опускал глаза, как если бы неожиданно нашел интересным для себя рассматривать собственные руки. — Ничего. Стальной тон его голоса еще долго лязгал в ушах Йегера; грубый, резкий, не прощающий ни ошибок, ни даже попыток их совершить — как и бесстрастный взгляд вечно уставших серо-голубых глаз. Смотря на тонкие пальцы Леви, Эрен сомневался: может, ему все это снится? Ночные объятия капрала, его утренняя непринужденность или, может, он сам? Обстановка вокруг, эти высокие окна в массивных рамах, каминная полка позади капрала, пара подсвечников на ней и лестница в углу? Может, Йегер все это время спит и никак не может проснуться, избавиться, вырваться из этого бесконечного хождения по кругу кошмарных сновидений? Может…ах, черт, снова сплошные вопросы, вопросы, вопросы. Следовало бы оставить их, пока они вновь не завладели несчастным разумом. Ночью Эрен снова не спал; была ли тому виной назойливая головная боль или непроницаемый взгляд Леви, которым он небрежно окинул Йегера утром, или все сразу, но он снова мучился, ворочаясь на кровати и пытаясь хотя бы немного не думать о бледном капральском лице. Кто-то как-то раз сказал, что Аккерман «как планета без атмосферного слоя», и, пожалуй, это было самое точное описание его нещадного хладнокровия и бескомпромиссной молчаливости, таящей опасную угрозу. Находиться рядом с ним было невыносимо и, казалось бы, Эрен должен был выдохнуть, едва оказывался вне поле зрения Леви, но Йегер давно упустил тот момент, когда все в этом мире перевернулось с ног на голову, и вместо ожидаемого облегчения он ощущал странное беспокойство. С Аккерманом он будто приближался к неизвестной беде и в то же время спасался от нее, стоило его рукам вновь опуститься Эрену на талию — как и сейчас, когда небо за окном окропило крохотными белесыми звездами, а капрал бесшумно забрался к Йегеру на кровать. — Эрен. Йегер перевернулся на спину и уже было приоткрыл глаза, как Леви наклонился к нему и без слов коснулся губами его губ — и что-то пошло не так. Нет, не то, что капрал навис над Эреном посреди ночи, чтобы поцеловать его, а то, что Йегер ответил ему; будто бы он интуитивно ждал такой развязки, ждал такого поворота событий, был готов к нему и даже желал этого: тайно, далеко в сознании, в необозримых мечтах, но желал, сам не зная, почему. Как будто все шло своим чередом, но в то же время свернуло туда, куда не должно было сворачивать, хотя это уже было неважно. Черт, все казалось таким запутанным и спонтанным, как и осознание Эрена того, что…что что? Даже это оставалось для него тайной! Переживая странную смесь досады (из-за того, что он ничего не понимал) и теплящегося удовольствия (потому что ему неожиданно понравилось целовать капрала), Йегер чуть наклонил голову и обнял Леви за шею. Аккерман на миг прикусил его нижнюю губу и, едва Эрен открыл рот шире, прижался к нему крепче, стараясь не зацикливаться на том, что ему в любом случае придется как-то объяснять Эрену свою спонтанную прихоть. Хотя бы поэтому он хотел не отрываться от его мягких губ; и не только потому, что Йегер так нелепо пытался не задеть язык капрала зубами, а еще и потому, что отныне Леви не сможет отмалчиваться. Да и черт с ним, самому уже надоело. — Мне это снится? Леви молча сжал пальцы на запястье Эрена и болезненно ущипнул тонкую кожу, заставив Йегера вскрикнуть. — Эй!
       — Иначе бы ты не поверил. Нахмурившись, Йегер сел на кровати. Он выглядел слегка ошеломленным и не менее раздосадованным: как человек, которому отчаянно требуется хотя бы намек на объяснение происходящего, иначе он окончательно сойдет с ума. Внимательно смотря Леви в глаза, Эрен медленно облизнул губы и вмиг удивился тому, что ему нечего спросить. Сколько раз он мысленно прогонял миллион вариантов того, что его интересовало, но именно сейчас, когда Аккерман был так близко, что Эрен еще чувствовал на губах сладковато-мятный привкус, отрепетированные слоги стерлись с языка, а отдельные слова отказывались складываться во что-либо более-менее внятное. Его сердце продолжало отбивать взволнованный ритм, ладони похолодели, бедра тронула колкая дрожь, и весь Эрен, казалось, пульсировал этой лучистой озабоченностью, которая плескалась в его больших зеленоватых глазах. Леви безмолвно (ах, кто бы сомневался) ждал его реакции; уперевшись ладонями в колени Эрена, он приблизился к его лицу. — Я… — тихо начал Йегер и на миг закусил губу, — я просто хочу знать, что происходит. — Что происходит…— задумчиво повторил Аккерман, рассматривая Эрена в упор; в лунном отсвете, слабо пробивающимся сквозь прозрачную занавеску, его глаза казались серыми, стылыми, отрешенными, а взгляд — мрачнее и холоднее обычного, и если бы не последовавшая за этим улыбка, то Йегер бы уже подумал, что Леви вот-вот приставит к его горлу нож или еще что. Вместо этого он наклонился к Эрену и обнял его: так неожиданно нежно, что даже не верилось, что Аккерман способен на подобные жесты. — Я и сам бы хотел знать, Эрен. Йегер моргнул — раз, второй, — а затем прикрыл глаза, обдумывая слова капрала и как-то особенно нелепо хватаясь кончиками пальцев за его плечи; лишь миг подержав руки на весу, Эрен опустил их сначала на затылок Леви, а затем скользнул к спине. Пониженная интонация Аккермана выдавала легчайшую растерянность, такую несвойственную собранному, решительному капралу, и потому, вероятно, она показалась Эрену неискренней, притворной, в какой-то степени издевательской; позже в голове Йегера промчалась шальная мысль о том, что, может, Леви выпил, но все это оказалось неправдой. Аккерман не издевался и не был пьян; он лишь прижимался к Эрену с банальной потребностью — и это было понятно, — но оставалось неясным, что сподвигло его, неприступного и держащегося особняком, на подобные слабости. Йегер подавил в себе желание засыпать Леви глупыми вопросами (которые тут же, как по волшебству, выстроились в его памяти), но его хватило лишь на пару мгновений; настолько поведение капрала разнежило его и даже в какой-то степени раскрепостило. — Снова холодно? — заботливо спросил он, уткнувшись щекой в макушку Аккермана, — поэтому вы здесь? Леви пробурчал что-то несвязное, но похожее на согласие. — А целовать зачем? Обняв Леви крепче, Эрен зарылся носом в его мягкие черные пряди; Аккерман же опустил руки Йегеру на поясницу. — Слишком много вопросов. — Всего лишь два. — И ты снова болтаешь. Йегер улыбнулся и медленно выдохнул. Хорошо, капрал в порядке, он не сошел с ума, с ним не произошло ничего из ряда вон, и он по-прежнему не переносит многословность; Эрен обрадовался этому так, как мог бы обрадоваться встрече со старым другом где-то на краю Земли. Поглаживая капралу спину, Эрен откинулся назад и потянул Леви на себя; Аккерман прикрыл глаза, положив голову Йегеру на грудь. Он хочет знать, что происходит, он хочет знать, он все хочет знать, этот несносный, невыносимый, отвратительный…черт. Леви сам бы хотел разобраться в собственных чувствах, только проблема заключалась в том, что он не мог, либо же думал, что не мог, хотя и то, и другое слабо его утешало. Пожалуй, впервые Аккерман чувствовал себя настолько уязвимым, слабым, дезориентированным, даже в какой-то степени напуганным — и всего-то нужно было признаться, что больше невозможно оставаться равнодушным, видя эти чудесные глаза напротив. Да и дело не только в них, а целиком в Йегере и в каждой мелочи, его составлявшей: от мягкого голоса, непоколебимой целеустремленности и ускользавшей наивности до розоватых щек и тонких ладоней, ощущать тепло которых на себе Леви было особенно приятно. Вряд ли Аккерман мог выделить что-то конкретное: Эрен увлекал его полностью, из-за чего он чувствовал себя двояко, потому что не знал, как ему на это реагировать, что с этим делать и как с этим жить. Едва ли когда-нибудь черствое капральское сердце смогла увлечь чувственная сторона отношений; не в его правилах было привязываться к кому-либо, а тем более, подчинять кому-то свои мысли. Так было проще — не обращать на это внимание, — и Леви к этому привык, отчего-то решив однажды, что чувства уязвляют, дурманят рассудок и делают слабее. Эрен же был тому подтверждением; вспыльчивый, едва соображающий в гневе, слишком быстро поддающийся эмоциям и часто действующий по зову горящего сердца — поначалу это злило Аккермана, но, стоило ему взглянуть чуть дальше, узнать Эрена чуть лучше и поймать себя на мысли о том, что его невыносимо влечет к нему, как Леви постепенно изменил свое мнение. Стал более терпеливым и снисходительным к его упорству, энергичности и отчаянному стремлению идти напролом; иными словами, со временем Леви привык ко всему, чем дышал Эрен, и что зачастую переходило всякие границы. Да, это было глупо, да, неуместно и да, это мешало трезво рассуждать, но это было искренним, как и бесконечное стремление Эрена к свободе: бескрайнее, безграничное, заразительное даже, оно наполняло смыслом и шевелило чувства меланхоличного капрала, вселяя какую-то особую, едва уловимую, но очень терпкую жажду жизни. Пытаясь объяснить самому себе, что же он чувствует — бессонными ночами в одиночестве, либо же в обнимку с Йегером, — Аккерман решил, что его нынешнее состояние напоминало пробуждение от глубокого сна; как будто до этого он жил по чьему-то приказу, а теперь же начал жить для себя, пусть и считал, что жил так прежде. Как-то так. — Нет, ну правда, — не унимался Эрен, — в чем причина? Леви отстранился от него. — Вот все тебе нужно знать. — Да, нужно! Аккерман улыбнулся; его позабавило, как Эрен изменил свою интонацию, будто пародировал собственное удивление. Вот они: решительность и небывалая настойчивость, упрямое любопытство и неисчерпаемое «хочу все знать», искреннее замешательство и нечто, похожее на привязанность, которую до этого так тщательно скрывали, но теперь выпустили на волю. Разглядывая лицо Йегера, его сведенные к переносице брови, чуть прищуренные глаза, поджатые губы и слегка заалевшие щеки, Леви почувствовал потерю контроля над ситуацией и над собой вместе с ней, а еще почувствовал, что действительно ничего не осознает. Тяжело выдохнув, он прошептал: — Нет никакой причины, — и быстро провел пальцами по волосам, убирая их со лба, — есть только чувство того, что я должен так поступить. — Должен - что? — Тц, — раздосадовано выдохнул капрал, — перестань меня допрашивать. Какой же назойливый! Сидит и смотрит на него, сосредоточенно и выжидающе, пока Леви сгорает от желания придушить этого засранца, вцепиться ему в лицо, схватить за волосы, либо же целовать его так долго, пока он не задохнется. Сидит и смотрит, как капрал сомневается, но старается не подавать виду; как обычно — напускная бесстрастность, отстраненный взгляд, ни единой эмоции на лице, а внутри все полыхает, методично пожирая ледяную апатию Аккермана. Сидит и смотрит на Леви, который пытается оценить ситуацию и за секунду разгадать загадку, которую не мог разгадать последнее время, как и не мог предугадать всевозможные исходы событий для разных вариантов развития действий. В чем же причина, хочешь знать? Причина в Эрене, вот и все, и пусть уже перестанет делать вид, что он этого не понимает. — Это все так странно, — тихо произнес Эрен и дотронулся до тыльной стороны ладони капрала; он медленно провел кончиком указательного пальца вдоль его костяшек, после чего поднялся дальше, к запястью, — эти недомолвки, ночные визиты и непринужденность утром, как будто вам нет никакого дела до меня. Леви внимательно наблюдал за движением пальцев Йегера, не решаясь накрыть его руку своей. — Вы мерзнете и плохо спите, поэтому приходите ко мне, — продолжал Эрен; он и сам опустил взгляд на свои ладони, хотя до этого смотрел на капрала, — а я страдаю от паники, которая… Йегер взял ладонь Леви в свою и сжал ее. —… которая проходит, едва вы обнимаете меня. — К чему ты ведешь? Эрен улыбнулся: так нежно, что Аккерман вдруг ощутил, как начинает волноваться; неизвестно от чего. Как же неловко, как же смутно, как же…сложно. Леви нахмурился и пропустил свои пальцы через пальцы Йегера. — К тому, что ваше присутствие помогает мне справиться с моими переживаниями несмотря на то, что, вероятно, вы являетесь их причиной, — Эрен помедлил, — вернее, ваше…хм…необъяснимое поведение. Вот как. Необъяснимое поведение. Нелогичное, необоснованное, не имеющее никакой рациональной основы, но движущее сильнее, чем что-либо еще. Проникающее в глубины сознания и правившее балом оттуда; все, что смог распознать Леви, так это кристальное сомнение, закравшееся вечность назад, не дававшее покоя в последнее время и распустившееся сегодня; сомнение, которое переросло в нечто большее — то, что определенно существовало, но не поддавалось никакому объяснению. Потому-то оно необъяснимое, как и сказал Йегер. Аккерман обхватил запястье Эрена и потянул его на себя, усаживая Йегера на своих коленях. — Не знаю, что ты делаешь со мной, — наконец, ответил Леви, обняв его за талию, — и не знаю, что ты расшевелил во мне, но да, я плохо сплю из-за тебя. Подняв голову и дотронувшись до щеки Эрена, Леви спросил себя: а когда все началось? Тогда ли, когда однажды он вскользь дотронулся до плеча Эрена или тогда, когда впервые решил прийти к нему? Тогда ли, когда Йегер накрыл ладонью его кисть, едва Аккерман лег позади него, или тогда, когда он украдкой разглядывал заспанное лицо Эрена, убеждая себя, что ничего не чувствует? Тогда ли, когда он поцеловал его несколькими минутами ранее или сейчас, черт, именно сейчас, когда тяжелый Йегер сидел на бедрах капрала и, закусив губу, опустил пальцы за ворот его черной рубашки? Когда же Леви растерял свою хватку, поддавшись сентиментальностям, и когда он начал бороться с собственными переживаниями, к которым примешивалось невыносимое желание находиться с Эреном прямо здесь и сейчас, а если этого не произойдет, то он умрет — это точно; когда же? — Из-за меня…— глухо отозвался Йегер и закусил губу; Боже, мог он делать это не так…чувственно? — Да, из-за тебя, — Аккерман сжал пальцы на его пояснице, — и это все, что тебе нужно знать. — Потому что вы ничего больше не понимаете, верно? Эрен приблизился к лицу Леви и легко коснулся его губ. — Догадливый. Аккерман прикрыл глаза, когда Йегер поцеловал его: робко, неумело, но как умел. Всем телом прижавшись к капралу, он опустил руки ему на спину и провел ими ниже; Леви же забрался пальцами под рубашку Эрена и протащил ее вслед за своей ладонью. До чего же у него была горячая кожа, тонкая и горячая, обжигающая пальцы, а вместе с ними все возможные чувства, которыми пресыщался Аккерман, пока Йегер был рядом с ним, пока он спускался ладонями к бедрам капрала и пока он целовал его, неумело ведя языком и как-то слишком резко наклоняя голову. Отдельные ощущения постепенно складывались в единое удовольствие, настолько увлекшее Леви, что он не сразу заметил, как Эрен отстранился от него и приоткрыл рот, отирая запястьем влажные губы. — Может, вы полюбили меня? Аккерман усмехнулся; что за поразительная и отчаянная решимость. Хотя нет же, погоди, Леви, это чистая правда, и не вина Эрена в том, что ты по-прежнему опасаешься ее принимать. — Может. Лишь в последний момент он прикусил язык, чтобы не признаться Йегеру в том, что он был прав. Ему невыносимо хотелось сказать это Эрену; так же, как хотелось швырнуть его на кровать, спуститься к его хрупкой шее или коснуться каждого его позвонка; коснуться всего того, что было спрятано под этим слоем кожи, костей, мышц, что таилось в его душе и о чем он переживал — и может, тогда капрал бы смог приблизиться к разгадке. Да, он хотел этого так же, как хотел разобраться в природе своего влечения и сумбуре чувств, оглушивших его однажды и давших новый виток развития прямо сейчас. Хотел разобраться в двойном смысле, который он сам вкладывал в собственные жесты и слова, адресованные Эрену. Хотел разобраться в причинах, по которым он так упрямо избегал возможности поговорить с Йегером и хотел разобраться, что же подкосило его, что его так резко изменило и сделало совершенно другим человеком: незаметно для остальных, но заметным для Эрена. Аккерман опустил ладони на бедра Эрена, по-прежнему смотря на него снизу вверх. Хотя капрал и обычно так смотрел на него, но было теперь что-то особенное во взгляде Йегера: нечто едва уловимое, сквозящее в чуть прищуренных глазах и то же неясное, что танцевало на его бледных губах, растянутых в каверзной и страшно довольной улыбке, какой, вероятно, улыбается человек, когда оказывается прав, после чего говорит что-то вроде «а вы мне не верили!». Вместе с этим Эрен выглядел сбитым с толку, растерянным, смятенным, смущенным, но в то же время…счастливым? Или что? Возможно, он был счастлив прямо сейчас, когда смотрел на Леви и раздумывал, что бы спросить такого еще, что бы сказать и каким бы способом вновь невинно поглумиться над беспокойством Аккермана. Капрал, а вы любите меня? Как же вас так угораздило? — Вы меня удивляете. Эрен поерзал, усаживаясь удобнее; ухватившись за верхние пуговицы на рубашке Леви, он принялся расстегивать их, сохраняя при этом удивительно непорочное выражение лица. — Чем же? — Тем, что можете что-то чувствовать и тем, что вы так переживаете, — он слегка наклонил голову и помедлил, дотронувшись до линии ключиц капрала, — оказывается, и вы подвластны эмоциям. Леви поджал губы и стал хмурее обычного; да, кажется, его застали врасплох. — Ерунду болтаешь. — Не-а. Эрен улыбнулся и переместил ладонь на затылок капрала, после чего спустился к шее и слабо надавил кончиками пальцев; Леви отрывисто вздохнул и прикрыл глаза, машинально задрав голову чуть выше. — У меня это самое слабое место, — вкрадчиво прошептал Йегер, чуть наклонившись к капралу, — думаю, у вас тоже. Он пересек невидимую линию ногтем, изображая движение скользнувшего лезвия, после чего усмехнулся, не уставая изумляться тому, сколько же непоправимых ошибок в отношении капрала он уже допустил и как легко ему все сходит с рук. Раньше ему бы и в голову не пришло дотронуться до Аккермана — даже случайно, — но сейчас он упивался его минутной слабостью, упивался и наполнялся ею, ощущая, как целая тонна переживаний превращается в пыль ничего не значащих проблем, оставшихся далеко позади. Отныне, когда Леви позволил ему так много и был готов позволить еще больше, все взыграло по-другому, как если бы они вдвоем перешли на другой этап, не зная толком, что он им принесет и куда он их приведет, но зная точно, что им было на это плевать. Эрену в принципе на все было плевать в эти секунды, когда Аккерман держал его за талию и безмолвно разрешал Йегеру сжать ладонь вокруг своей шеи: несильно, но достаточно, чтобы ощутить ритм сонной артерии под большим пальцем. Свободной рукой он дотронулся до темных прядей Леви и убрал их назад, обнажая бледный лоб; бегло поцеловав его, Эрен так же быстро промчался губами по щеке Аккермана и, не давая ему возможности поцеловать свои губы, спустился к его шее. Второй же ладонью он накрыл макушку Леви и, несильно схватив за волосы, уже было сомкнул челюсти у основания шеи капрала, как он резко сжал талию Эрена и, оттолкнув его от себя, плавно опустил на спину и навис сверху. Йегер усмехнулся, ощутив новый прилив сил: — Я ломал голову, думая, что с вами происходит и что вам от меня нужно, — он послушно раздвинул ноги, когда капрал просунул колено меж его бедер, — а вы просто влюбились. Произнеся это вслух, Эрен занервничал, будто осознав, какие невероятные перспективы разверзлись перед ними в ту секунду, когда они с капралом преодолели точку невозврата. Когда они были вместе, когда Аккерман цеплялся за его колени и наклонялся к нему, смазано целуя куда-то между ключиц. Когда они терялись в вязком влечении, неизвестном и страшно желанном, и когда Аккерман вдруг открыл для себя, что да, в нем было что-то человечное; причем больше, чем кто-либо мог представить и даже больше, чем он мог осознать сам. Либо же это было все только для Эрена и лишь ему предназначалось, но в любом случае, ему было волнительно переживать обновившуюся природу чувств: свою и Йегера. — Не зазнавайся, — улыбнулся он, — ты мне просто небезразличен. И следом подумал: настолько, что в это самое мгновение он был бы не против умереть у него на руках и, пожалуй, Эрен Йегер был бы единственным человеком во всем мире, которому бы он предоставил такую возможность; за нетерпеливый взгляд, за каштановые волосы, растрепанные на подушке, за пленительную улыбку и теплые пальцы, которыми Йегер скользнул вдоль рук капрала. За его худые колени, за его податливость, за его искренность, за его сложную душевную организацию и даже за простое «вы любите меня», которое Эрен уверенно произнес, прежде чем Аккерман поцеловал его в шею, и что было чистой правдой, это уж точно.