Другой папа

Боруто проснулся под аккомпанемент чьих-то криков — было чувство, что чужие причитания на повышенных тонах ввинчиваются в уши, барабанные перепонки разрывало от невоспринимаемых слов, но слышимого, не прекращающегося шума. Он медленно сел и только сейчас обратил внимание на то, что под ладонями его был песок. Холодный. О, он точно был не дома. Но драться он сейчас тоже не мог: одна только попытка встать так быстро, как только он проснулся, едва не увенчалась новым падением, — он знает, он пробовал. Пока придется подчиняться. На запястье легла чужая ладонь, крепко сжимая — и Боруто совсем очнулся, цыкая: казалось, запястье было сломано. — Боруто? — спросил рядом вроде бы другой голос, но, возможно, все дело было в том, что говорили тише. Боруто сконцентрировал взгляд на молодом мужчине: с пепельными волосами и черными глазами, в фиолетовой одежде и без протектора деревни. Это было странно. — Хм, — прервал поток его мыслей этот человек, сосредоточенно рассматривающий его кисть. Он повернул ту набок и Боруто резко сцепил зубы: боль была невыносимой, — вывих. Ты уже пришел в себя? Я могу вправлять или стоит прежде обезболить? Боруто оскалил зубы с правой стороны и пожал плечами. — Можно и без, — сказал он быстрее, чем успел подумать. Человек — сознание подсказывало, что кроме него здесь больше никого не было — кивнул и положил на его запястье вторую руку, первую сдвигая чуть ниже. Быстро и точно сжал, и Боруто натурально взвыл: Рикудо свидетель, ему никогда не вправляли суставы. И тем более так… наголо. По-полевому, как на войне, когда лишнего времени нет и не предвидится. Человек поднялся на ноги и помог подняться ему, придерживая, чтобы не упал по первости. — Ты сегодня хорошо постарался. — В голосе незнакомого шиноби слышалась насмешка: жестковатая, сухая. Боруто таких никогда не слышал. Впервые он подумал о том, где, все-таки, его мама: та никогда бы не стала так с ним обращаться. И дело даже не в лечении, нет, — возможно, что-то такое действительно случилось в деревне и ирьенина на него не хватило. Хоть парень и предложил обезболить, но раз уж он спросил, наверное, не так хорошо умел это делать? Или в чем причина? Мама бы не стала говорить с ним так мало, так мало объяснять: его словно пытались заморить словесным голодом. Когда он сам едва мог вымолвить и пару слов, да и желания особо не было: он жутко устал, — ему не пытались что-то объяснить, рассказать. А может, он просто потерял память? — Простите. — Он сказал это хрипло и вновь ощутил, насколько сильно болит все тело. Он был так слаб. Кабуто — это имя внезапно пришло на ум, и Боруто подумал, что оно смутно ему знакомо, но откуда? — посмотрел на него сверху вниз, и Боруто почувствовал, будто стал ниже. Это тоже было странно — страннее, чем то, что у этого Кабуто не было протектора. — Да? — Он пристально вгляделся в его лицо, и Боруто заставил себя продолжить: — А… где мы? Что-то случилось с деревней? — На вопросы о семье его не хватило, и он истошно закашлялся, прикрывая рот кулаком: кашель рвал его горло изнутри, но остановиться сейчас значило не сказать ни слова больше. Незнакомый ниндзя сощурил глаза — так, что Боруто понял: зря он это сказал. Более того: зря он раскрыл то, что вообще что-то помнит. Нужно было ограничиться нейтральными «где мы?» и «кто вы?», но не добавлять конкретики, ведь этот парень, скорее всего, не из Конохи. АНБУ — единственные в деревне, кто мог не носить протектора или скрывать его, как рассказывала когда-то мама, но и они надевали специальные маски зверей и особую форму. Шиноби был явно одет по-своему, так, как ему одному было удобно использовать техники, а из чего-то, хотя бы смахивающего на маскировку, на его лице были только круглые очки. Их-то он и поправил, прежде чем спросить невозмутимым тоном: — Тебе нехорошо? Головой ударился? Что последнее ты помнишь? Боруто неметафорически прикусил язык: а получится ли у него соврать такому человеку? Ч-черт, на кого нарвался, и он же наверняка сейчас будет втройне внимательней! Боруто судорожно думал над тем, что можно сказать, но ему не пришлось отвечать: вернулся тот неприятный голос, который кричал на него, когда он только очнулся. — Кабуто-сама! Орочимару-сама и Наруто-сама вернулись, Орочимару-сама требует вас к себе. Боруто следует встретить Наруто-сама, — проговорил невысокий, крепко сбитый шиноби с изображением музыкальной ноты на протекторе. Боруто, на которого сейчас свалилось слишком много информации, пока не понимал, к чему это, но четко услышал имя отца. И этот незнакомый шиноби вряд ли слишком высокого ранга не звал его «Хокаге-сама». Где же он оказался? Кабуто кивнул и медленно отстранил Боруто от себя — тот встал на ноги, чувствуя, что с теми уже все в порядке. Проследив за его движениями, Кабуто удовлетворенно кивнул и вновь перевел взгляд на шиноби с протектором, сказал: — У мальчика обширные повреждения кожных покровов и наверняка сломана пара ребер. Я хочу, чтобы после встречи с Наруто он пришел ко мне в медблок. Поберегите его здоровье, если не хотите ссориться с начальством. Шиноби кивнул, и Кабуто ретировался из помещения, а Боруто под руку — за больное, Рикудо, помоги, запястье схватил, с-с-сволочь — подхватил тот самый некто, незнакомый и непонятный. И потащил его в сторону выхода, так что Боруто усердно заработал ногами и вскоре смог отцепиться от чужой ладони, следуя чуть позади мужчины. Вскоре они вышли к какому-то коридору и этот человек его остановил, силой заставляя стоять на одном месте и склоняя голову лицом вниз, так что Боруто теперь видел только каменный или бетонный пол. Неподалеку послышались шаги. — И не пытайся что-то говорить, — шикнул на него мужик, и он сжал упрямо зубы, уверяя себя не нарываться. Он ничего, черт возьми, не знал о том, что вообще творится вокруг него, так что нельзя было лезть на рожон. Сколько стычек с той тенью было, и все доказали это. Не сейчас. Просто взорвись не сейчас. Чуть позже… Шаги все приближались, и незнакомец надавил на его затылок сильнее — Боруто даже почувствовал, что у него колени вот-вот подогнутся, и собрал все силы в кулак, лишь бы не упасть. Это было так тяжело, но пока он стоял, а тем временем в поле зрения появились чьи-то ниндзя-ботинки. — Наруто-сама! — громогласно поприветствовал новопришедшего шиноби, и Боруто дернул головой, непроизвольно попытавшись взглянуть на — вроде бы — отца — но чужая рука давила сильно, и он лишь пошатнулся в и без того неудобной позе. Шиноби продолжил: — С возвращением, Наруто-сама! Ботинки прошли мимо, еще шаг — и Боруто бы перестал их видеть, но тут его колени все же подогнулись и он упал, больно царапая кожу на них. — Тц-ц-ц, — прошипел он, зажмуривая глаза. И, открыв их, первым делом увидел перед самим собой… отца? Как будто еще совсем молодого, но узнаваемого отца — видимо, «Наруто-сама». Он сидел перед ним на корточках, и голубые глаза со звериным зрачком смотрели на Боруто с холодным любопытством, а на руках его мальчик заметил длинные когти. Одной рукой этот Наруто даже поигрывал кунаем. Боруто не смог сказать и слова — растерялся, а потому вскоре Наруто надоело на него смотреть и он взглянул на того мужика, что привел Боруто к нему. — Кто это? — задал он вопрос, от которого у Боруто сердце в живот ухнуло. Было больно, и в груди как-то противно заныло. Шиноби ответил: — Это ваш сын, Наруто-сама. Боруто. — Ааа, — Наруто снова посмотрел на Боруто, до сих пор не сводившего взгляда с такого родного и одновременно абсолютно чужого лица, — мой сын? А он сильно вырос с тех пор, как я видел его в последний раз. Сколько прошло, не знаешь? — Полтора года, господин, — угодливо ответил мужик. Наруто встал и резким движением поднял на ноги Боруто, заставляя того вновь сжать зубы: показывать свою слабость, чтобы этот страшный Наруто? все-таки отец? запомнил его тем, кого так легко сломать, не хотелось. Боруто едва смог удержать открытыми глаза — он продолжал смотреть на этого человека, от которого так и несло горячей, мощной чакрой. Такой… демонической. В которой уже содержалась сила, а какая сила была заключена в самом Наруто? — Мне почему-то казалось, что меньше, — пожал он широкими плечами и вдруг, развернувшись на девяноста градусов, продолжил путь, взмахивая рукой. — Ладно, пока! Может, еще как-нибудь свидимся, сын. Боруто потер рукой ноющий бок — Кабуто сказал, у него сломаны ребра, да? Наруто поднял его буквально на руках — просто просунул ладони под мышки и дернул вверх, словно куклу. Его отец никогда бы такого не сделал: он был бережен и с ним, и с Химавари, они вообще оба были непоседливыми детьми. А отец, он был… нежным. Трепетным, словно они с Химавари могли сломаться от одного его неверного движения. Вдруг Боруто в голову пришло воспоминание: как он, щуплый и побитый, отчаянно бьет руками и ногами установленное в зале бревно. У него разодраны колени, на голенях нет живого места, а кулаки так болят, и с каждым ударом его до самого спинного мозга пронизывают искры боли. Учителя — кого-кого? — нет, вообще, кажется, никого нет, в голове Боруто стойкое ощущение, что сейчас слишком поздно, чтобы кто-то вообще был рядом с ним. И тут в помещение врывается горячая чакра, обжигающая — она душит, заставляет опуститься на колени, потому что стоять невозможно. Отец входит в зал, невозмутимо смотря на него — ледяным взглядом, снизу вверх, как на букашку. Боруто сжимает зубы от досады: он все еще не достоин. — Кто ты? — спрашивает отец с таким отчетливым презрением, что Боруто не имеет сил ответить: в нем нет той наглости, что была у Кабуто-сана, нет той силы, что есть у его отца. Он — сломанная, жалкая пародия, которой непонятно почему позволили находиться рядом с жарким солнцем. Боруто молчит, но Наруто давит на него КИ, спрашивая грозно, яростно — так, что черные полосы на его щеках резко выступают, а глаза краснеют: — Кто ты?! — Я… — Боруто начинает, но говорить тяжело, даже думать тяжело: мысли путаются, мир вокруг кружится, и руки, которыми он опирается о землю, вдруг подгибаются, и он падает лицом в песок. Больно — но это не мешает ему потерять сознание от той мощи, которой воздействовал на него отец. В этот раз Боруто вновь приходит в себя не от криков — от пощечины. Жгучей, до дрожи обидной, и ему, конечно же, все еще никто ничего не объясняет. — Очнулся? — скептически спрашивает его все еще незнакомый шиноби — учитель, поправляет Боруто сам себя, хотя и не понимает, откуда эта информация, — и Боруто вынужден кивнуть: он и не думает, что делает, просто действует по инерции. Он еще не отошел от воспоминания-видения: что это было? Кто это был? Это был он? Но тогда… получается, здесь ни мамы, ни Химавари нет? А есть ли все остальные? И отец намного моложе, и он сам младше — где он находится? Что происходит? — Шевелись! — гаркнул на него учитель, в этот раз очень полезно: Боруто едва не пропал в панике, нараставшей в нем, словно цунами. Он слышал где-то об этой редкой технике стихии Воды, но сейчас не вспомнит, где… — Ты сам слышал: Кабуто-сама приказал отвести тебя к нему после встречи с Наруто-сама! Зачем ты привлек его внимание?! После миссии Наруто-сама всегда вымотан, чтобы еще и возиться с такими малявками, как ты! Шевелись! Вперед иди, бестолочь! Бестолочь, — звенит в ушах Боруто еще долго, пока они идут по направлению к кабинету Кабуто. Учитель еще что-то говорит, но Боруто не слушает: он видит, как перед глазами проносятся воспоминания-молнии — о том, как этот «учитель» пытался заставить его использовать стихийную чакру, о том, как бил за то, что не получалось, о том, как сильно болели обожженные молнией пальцы, когда Боруто таки смог вызвать свою основную стихию. И как потом все тот же учитель ударил его по этим самым пальцам с криком: «Не годится!» Мда, а он еще не был доволен обучением Шино-сенсея. Тут и психи почище водятся. И «учитель», что самое страшное, ни разу не сильнее его. Он не сможет защититься. Не сможет дать отпор, да и это было бы слишком странно: никогда не имел ничего против, а тут воспротивился… — Пришли. — Его дернули за плечо, и Боруто остановился, как вкопанный; чужая рука до неприятного крепко сжимала упомянутую часть тела, и он думал только о том, что сейчас этот человек уйдет. Откуда-то он знал, что Кабуто недолюбливает этого мужика и всегда выгоняет, едва Боруто входит в помещение. Стук в дверь, и вскоре Боруто оставляют наедине с беспротекторным Кабуто. Они смотрят друг на друга, пока тот, смягчив лицо, не вздыхает, подзывая его жестом к себе. — Ну ладно, иди давай, мне приказано не оставлять тебя побитым, — и Боруто делает пару шагов по направлению к Кабуто, останавливаясь в метре от него. Глядя недоверчиво, хмуро и исподлобья — так, как порой смотрел на отца, когда тот отчитывал его как Хокаге. Интересно, а Боруто когда-нибудь еще?.. — Что еще? — вновь прерывают его раздумья — в третий раз за сегодня, что ж такое! — и Боруто сосредотачивается на Кабуто, который точно знает и планирует больше, чем показывает. — Что ты хочешь сделать? — спрашивает Боруто. Он не чувствует в себе чакры, лишь неприятные искорки боли проскакивают по его телу и рукам, когда он пытается собрать чакру в одном месте. У него типа чакроистощение? Он порвал каналы чакры? Что за херня? Кабуто переводит взгляд с его запястий, когда Боруто целеустремленно смотрит в его глаза. Ухмыляется, как какой-нибудь злодей: — Нда, неаккуратно ты поступаешь. Знаешь, а ведь посмотрел бы ты так в глаза Учиха — и оказался бы в гендзюцу, даже не поняв этого. Осторожнее надо быть. — Я задал вопрос, — напомнил Боруто. Горло еще болело, но уже не так ощутимо. Странно: вроде он ничего не делал, чтобы оно перестало болеть. Кабуто только покачал головой, но ответил: — Я же сказал: мне приказано не оставлять тебя побитым. Залечу ребра, проверю остальные повреждения — если какие-то не затянутся даже с учетом твоей наследственности, залечу и их. Посмотрю чакроканалы, которыми ты так неуверенно пользуешься, хотя раньше вертел своим мелким резервом, как хотел. — На него бросили взгляд, ясно говорящий: если сейчас не подойдешь, скажу больше и каюк тебе. Боруто помнил чьи-то странные, но такие понятные слова: «Даже у стен есть уши». Он, пересилив себя, приблизился к Кабуто и послушно поднял руки, позволяя снять с себя пыльную блеклую футболку непонятного цвета. Руки медика легли на его бока, ощупывая выступающие ребра, и Боруто вдруг ясно почувствовал, как вокруг становится как будто гораздо безопаснее, чем раньше. — Я установил барьер от прослушивания, — видимо, заметив его реакцию, сказал Кабуто, и его руки зажглись зеленым свечением — Боруто почувствовал неприятные ощущения там, где проводил руками шиноби-все-таки-ирьенин, но продолжал молчать. — Ты действительно потерял память или, хм, скажем так: помнишь не совсем то, что должен помнить наш Боруто? Боруто никак не отвечал, не понимая, чего от него хочет Кабуто — честного ответа? Когда он и так прокололся? Рикудо свидетель, Боруто не знал, что ему нужно делать. Но Кабуто, кажется, решил довести свое дело до конца. — Я знаю ответ, можешь не утруждаться. Деревня, про которую ты говоришь, вряд ли Деревня Скрытого Звука: ты никогда не выходил за пределы убежища и наверняка выразился бы иначе. Я не видел, как ты отреагировал на Наруто. В твоем мире он тоже был твоим отцом? Кабуто задавал конкретные, понятные вопросы, и Боруто решил довериться теплому ощущению, возникавшему рядом с ним, — сказать ему правду. Ту, что будет безопасна для него, точно. И он кивнул на его вопрос, и ладони Кабуто перестали светиться зеленым, а черные глаза обратились к его глазам. — А что произошло на этой тренировке, ты не знаешь? Гору уже рассказал мне кое-что, но я предпочел бы услышать все от непосредственного участника. Что ты чувствуешь? — На него смотрели с острым любопытством и все же подозрением — и Боруто не отставал, но ответил: — Запястья, когда я пытаюсь собрать чакру в ладонях, ноют так, будто вот-вот лопнут. И ладони холодные и горячие одновременно, будто обжег. — Он перевел взгляд с ладоней, которыми пошевелил, чтобы удостовериться, что еще может это делать, на лицо опустившего туда же взгляд Кабуто. — Это как-то связано с тренировками стихии Молнии? Я видел что-то такое, воспоминания… потихоньку возвращаются. Он почувствовал странное: будто он и не он вовсе, а те воспоминания — из жизни того, кем он себя сейчас осознавал — ложь. Гендзюцу Учиха, например? Или сам этот мир — то самое гендзюцу? Жестокое, пропитанное болью, кровью и слезами, порванными связками и ломаными-переломаными костями, которые уже все привыкли сращивать. Боруто почувствовал, как к горлу его подступает ком, а глаза щиплет от желания плакать. Он всхлипнул и внезапно осознал, жалея себя: он не может это прекратить. Не может заткнуть себя, заставить не плакать. — Эй, — Кабуто, кажется, и сам растерялся — он стал похож на обычного парня лет шестнадцати, абсолютно обычного, и вовсе никакого не злодея, — эй, — он вновь протянул к нему руки и положил их ему на спину, притягивая к себе и как-то нерешительно обнимая, — ты только не плачь, а? Шиноби не должны показывать другим слабость. Наруто уже лет десять не плачет… Но Боруто не был Наруто, и это сравнение — как в его жизни, в его мире, как выразился Кабуто — добило его, и мальчик крепко сжал руками шею Кабуто, надрывно рыдая и одновременно не позволяя себе делать это громко. Это было похоже на иллюзию, гипнотическое видение: Боруто казалось, что он видит себя со стороны, бесшумно плачущего на плече совершенно чужого вроде бы человека и лишь изредка слишком громко в оглушительной тишине всхлипывающего-вздыхающего. Его и раньше сравнивали с отцом, но не так: тогда он был самоуверенным щенком, не тем, кто достоин Седьмого Хокаге, никчемным сыночком, который за него прятался. Здесь оказалось по-другому: Кабуто посоветовал ему быть как Наруто — не плакать. «Наруто уже лет десять не плачет». А так ли это? Боруто не знал. Сейчас он мог думать только о том, что рядом больше нет мамы, нет Химавари, и он больше не увидит того, своего отца, — которого мог назвать «папой» и глупо покраснеть от смущения, которого почему-то не любил, не показывал, как тот ему дорог. И теперь у него, наверное, и возможности-то не будет. «Рикудо, пусть это будет лишь страшный сон… Лишь сон…» — Боруто, — голос Кабуто вновь ворвался в его мысли и завладел им: нет, вряд ли это был сон, слишком реальный, слишком долгий и четкий. Сны такими не бывают… — Боруто! — настойчивей сказал ирьенин и потряс его за плечи. Боруто сфокусировал на нем еще расплывающийся взгляд. — Ты здесь? Эй? Успокоился. — Черт, — Боруто резко вскинулся и стал вытирать глаза руками, но казалось, будто те только начинают сильнее слезиться, — черт, прости, я… это резко накатило… Кабуто убрал его руки от его глаз и мягко высушил их обычным чистым платком, ничего не говоря, — молча. Как будто в знак того, что они больше никогда не вспомнят о том, что только что произошло. О слезах Боруто, о его безграничном доверии тому, кого он едва знал… — Это была истерика, — сказал спокойно шиноби без протектора, откладывая платок в сторону и заглядывая в глаза Боруто, — думаю, тебя сильно потрясло то, что ты оказался здесь. Можешь не рассказывать, если не доверяешь, я пойму. Да и ты вряд ли соберешься уничтожить здесь что-то: слишком неумел; я подозреваю, что тебе было не так много лет, когда ты… стал нашим Боруто. — Кабуто поднялся с места, где сидел, и прошел к ближайшей кушетке. Кивнул на нее. — Ложись, мне нужно как следует срастить ребра, для этого нужно, чтобы ты лежал неподвижно. Я просто просветил их и узнал, где именно находятся трещины. Давай поговорим о том, что случилось, прежде чем ты оказался в этом теле. Боруто бессильно дошел до указанного места и практически завалился на неудобную поверхность: жесткую и холодную, несмотря на то, что она была покрыта какой-то простыней или пеленкой. — Сколько мне лет? — спросил он бесцветным голосом: он устал еще сильнее, чем было в тот момент, когда он только пришел в кабинет Кабуто. Ладони того снова загорелись зеленым и он начал водить ими вдоль тела Боруто, ответствуя: — Восемь в прошлом месяце исполнилось. Бору уже умел манипулировать чакрой и очень привлекал этим Орочимару-сана, да и меня, чего уж там; а ты, похоже, не умеешь. Хотя резерв у тебя вряд ли больше нашего Боруто был. Или, может, это действительно так, и ты принес его с собой? Хм? — Кабуто вплел во фразу слабую вопросительную интонацию, он знал — у Боруто сейчас нет сил говорить. Он и в сознании-то находится постольку-поскольку. — Слушай, я могу тебя усыпить. Отдохнешь, а потом с трезвой головой с тобой подумаем, что делать… Кабуто не дождался ответа, но Боруто все не засыпал сам, так что он сделал то, что хотел, — усыпил его и продолжил лечение. Этот малыш проспит долго: стресс и истерика только чего стоят, да и нагрузка на последней тренировке скажется. Он этого Гору!.. Только убить мальчишку перегрузкой чакроканалов не хватало — действительно ведь лопнули на тех же запястьях, да и с сердцем что-то явно не то случилось. Разряд молнии? Идиот! Уж он-то, Кабуто, позаботится, чтобы Орочимару-сама наконец повелел выкинуть этого шиноби с базы. А лучше из жизни: наверняка он та еще крыса. Так, обуреваемый не самыми радужными мыслями, Кабуто закончил основное лечение и накрыл Боруто простыней с другой кушетки — в его кабинете их было пять. Сегодня Боруто тренировался уже не с Гору — прежним «учителем», — он вообще подозревал, что его лично Кабуто прикончил. Он иногда, бывало, бурчал на него, потому что прежний Боруто умер и забрал с собой половину своих достижений. И эти ворчания заставляли Боруто делать все, чтобы превзойти того, кто занимал это тело — восьмилетнее и щуплое — до него. Он сцеплял зубы, кричал, брыкался, но переступал через себя каждый день и едва ли не каждый день уходил с опустошенным резервом — иногда его посещало ощущение, что вот сейчас он не сделает столь необходимый вдох, просто потому что сил не осталось. — Ты снова это делаешь, — с мрачным выражением лица сказал Кабуто, скрещивая руки на груди. Боруто фыркнул самоуверенно и развернулся, шагая от ирьенина в противоположную сторону. — Ты же ирьенин, Кабуто. Вот и выполняй свою работу: лечи меня, пока отец на миссии. Это «отец» по отношению к человеку, которого Боруто сначала воспринял как его болезненную копию, уже как месяц приклеилось к нему: бывший Боруто оставил что-то здесь, в своем теле, в своем мире, чтобы помочь ему, чужаку, освоиться. Ну, в это хотелось верить: у Боруто вообще здесь было только два друга: бывший Боруто и Кабуто. А отец, он… он был его личным богом. И тем, кто не был тем отцом, к которому Боруто привык. Вообще Узумаки решил, что если он постарается и обратит на себя внимание отца — тот станет таким, каким его знал Боруто. Мягким, заботливым. Тем, по кому он безмерно скучал. — Ты называешь его отцом, но ты же знаешь, что он и имя твое регулярно забывает. — Кабуто продолжал говорить, следя за его действиями — Боруто никогда не был уверен, ожидает ли тот обычно ответа на такие вопросы. Часто он задавал их в не самые подходящие моменты. — И что? — Боруто задрал нос, подойдя вплотную к бетонной стене помещения и глядя в потолок — на метку, которую оставил в прошлый раз, добравшись, пропуская чакру сквозь ступни. Это вообще было не сложно в его прежнем теле, но тело этого Боруто умело по-другому — экономя чакру так, будто ее действительно на последний вдох не хватит. Хотя, может, и не хватило. Так что Боруто, действительно принесший из прошлой жизни полезного только большой благодаря генам мамы-Хьюга объем чакры, напирал на то, чтобы пользоваться всем объемом, нагло эксплуатировал ирьенина-Кабуто и тренировался так, как никогда не тренировался. В этом мире еще не было гамбургеров, да и он никогда из убежища Орочимару не выходил. В этом мире еще не существовало видеоигр и даже поездов, не было построено железных дорог и пять стран не объединились и не заключили мир. И если в его прежней жизни практически все было тихо и спокойно, то здесь эра шиноби лишь набирала обороты — и не видела своего окончания в ближайшее энное количество лет. Боруто понимал. Боруто пытался осознать это. Боруто осознавал то, что и мама его здесь жива, но сестренки не было и вряд ли будет, и Химавари… Ну, наверное, следует радоваться, что она не увидит этого мира. Она была такой светлой, так любила отца. Боруто надеется, что с его семьей в том, другом, родном мире все хорошо, и с этими мыслями он ставит на стену босую ногу — привычного обмундирования шиноби у него нет: не заслужил еще. Пропускает сквозь нее чакру и опирается на нее, ставя так же вторую. Он идет по стене — и он уже вот-вот достигнет вчерашней отметки, он уже половину стены прошел, но он снова чувствует эту чакру позади: отец пришел, и он… отвлекает. Собственная чакра выходит из-под контроля, и Боруто разгоняет ее по телу, чтобы при падении не переломать к чертям все кости, но у земли его ловят уже знакомые руки — и теперь они не причиняют боль. — Привет, сын, — говорит отец из этого мира, и первым, на что Боруто обращает внимание, становится кровоточащий синяк на правой его щеке, с которой еще не сошел признак недавнего использования Лиса — это ему тоже Кабуто объяснял, да. В прошлой жизни он и не задумывался, что отец был джинчуурики сильнейшего биджуу. Боруто подрывается на этих руках — чужих и родных, даже спустя месяц, кто бы мог подумать — и вцепляется ладонями в побитое лицо, пальцами проводит вдоль синяка. — Ты офигел? — возмущенно говорит он. — Если он сейчас же не пройдет, его залечит Кабуто, а мы не хотим тревожить Кабуто, правда? Чакра отца сейчас не такая горячая, и Боруто кажется, что он потратил львиную ее долю на то, чтобы переместиться в убежище, а потом и к нему — и ему сложно, потому что это все тот же «Наруто-сама», который «регулярно забывает его имя». Он и сейчас-то пришел, наверное, потому что пытался переместиться к Кабуто (Орочимару сегодня в убежище не наблюдалось), а он был рядом с Боруто. Смешно да и только. Наруто смотрит на него, хлопая растерянно слегка ресницами, и его глаза — изначально голубые, яркие, как у него самого — постепенно утрачивают насыщенный красный цвет. Даже алый. — Кабуто? — Он оборачивается на ирьенина, стоявшего прямо за его спиной. — Так вот как тебя зовут, — пожал он плечами и кивнул, как бы отмечая для себя, что стоит запомнить. Боруто смотрит на него и думает, что, кажется, не только его имя папаша забывает. Он смотрит на Кабуто насмешливо, пока отец не переводит взгляд к нему и не демонстрирует полностью заживший синяк — только несколько капель крови, одна из которых смазалась, напоминают о том, что ранение когда-то было. Боруто кивает и слезает с рук — подрагивающих от напряжения, но лишь слегка. Боруто и чувствует это только потому, что это тело прямо-таки очень чувствительное. — Орочимару-сана сегодня нет, — говорит он то, что и без того все знают. — Если ты за Кабуто, то пока, Кабуто, до вечера. — Он поднимает ладонь, чуть взмахивая кистью — как бы в знак того, что, ну, хочется тебе — и вали. А я продолжу. Кабуто сцепляет зубы и, фыркнув, складывает печати, проговаривая тихо: «Техника теневого клонирования». Боруто улыбается ярко и направляется обратно к стене, чувствуя, что и в следующий раз, если начнет падать, его поймают и сразу подлечат. — Пока, пап, — говорит он — потому что не хочет ненавидеть и этого отца тоже. Он просто не может совершить одну и ту же ошибку два раза подряд. Даже в совсем другой жизни… Наруто выходит из помещения под руку с Якуши и спрашивает, явно прокучивая в голове эту встречу с малышом, на которого никогда не обращал особого внимания: таким он был слабеньким и неинтересным: — Кабуто… а это точно мой сын? Он и вчера так смотрел, что показался мне незнакомым. Он раньше был слабее. Ирьенин поправляет его руку на своем плече и выдыхает, кивая: — Он очень изменился, Наруто. — За полтора года? — напрягает память джинчуурики — Кабуто некстати вспоминает, что память Наруто лет с десяти заполнялась всяческими техниками и другой важной для войны информацией, но редко — именами и тем более такими вот воспоминаниями. Но то, что сын был слаб, этот парень помнил. А этот срок, Кабуто слышал от Боруто, Наруто назвал Гору месяц назад, когда еще не служил им с Орочимару-саном материалом для опытов. Кажется, он начал принципиально удерживать в памяти то, что касалось сына-бывшего-слабака, который теперь представлял какой-то интерес. — Можно и так сказать. — Он пожал плечами, открывая дверь в свой кабинет. — Ложись на кушетку и выпрямись, насколько сможешь, я тебя просвечу и подлатаю. Попытайся оторваться от питания Девятихвостого, если сможешь. — Легко сказать… — с ухмылкой отозвался Наруто, выпрямляясь на кушетке, — но я ему передам. Наруто часто посещал его тренировки — иногда они общались, но все чаще так, мельком: Боруто просто не знал, как общаться с отцом где-то в два раза старше него. Да и вел он себя соответственно: его отец из прошлого мира нес ответственность за деревню и своих детей, а этот Наруто, он был несколько инфантилен. Вечно что-то забывал и вел себя серьезно лишь в битве — поэтому-то Боруто не предлагал ему спарринг, даже когда это посоветовал сделать, эм, Кабуто. — Наруто тебя бережет, — говорил он, — он не станет доводить тебя до смертельных ран… — Скажи это человеку, который в третий раз за три дня забыл, как тебя зовут, — показал Боруто себе за спину и вновь направился к стене: он уже мог ходить по потолку и теперь использовал это как разминку и чтобы потихоньку наращивать резерв, а то, как оказалось, его обычного, домашнего, из той жизни на войне будет маловато. — Прости, но нет. Я соглашусь, только когда он сам решит меня испытать. — Он помахал кистью из-за плеча и продолжил путь, начатый на земле, по стене. Наруто присоединился к нему уже на потолке этого странного высокого помещения. — Сын, — однажды начал Наруто, когда вышло так, что они с Боруто смогли пообедать только вдвоем: Кабуто вызвал Орочимару, а они, в общем-то, сейчас никому и не нужны были. Джинчуурики, недавно вернувшийся с очередной затяжной миссии, и мальчишка, его сын, нагулянный с какой-то девкой, который только наращивал мощь, чтобы выжить за пределами бетонных стен убежища змеиного саннина. Боруто посмотрел на отца, жуя онигири; рис даже спустя полгода в этом мире казался не таким, как надо, но он уже почти привыкал. Он с тоской порой вспоминал мамину еду, а ночами плакал — знал это только потому, что наутро просыпался с покрасневшими глазами. Во сне плакал — но, с другой стороны, хотя бы не устраивал истерики на плече Кабуто. Боруто все еще помнил его растерянный, как будто напуганный вид. — Да? — переспросил он, понимая, что отец снова ушел глубоко в свои мысли. С ним такое случалось: он всегда о чем-то думал и никогда не произносил вслух того, до чего додумывался. Хотя Боруто порой и интересовался, но успехов пока не добился. — Скажи, а ты помнишь что-нибудь о своей матери? — все-таки закончил он. — Я не помню. У меня вообще память короткая, сам знаешь. Но мне интересно: ты очень сильно вырос за то время, что я прихожу к тебе. С такими данными ты не можешь быть сыном гражданской женщины. Он склонил голову набок, отводя от него взгляд, как будто не интересуясь его ответом, но Боруто знал: отцу интересно. Он никогда не заговаривал, если не хотел получить какой-то отклик, не задавал вопросов, на которые ему не нужен был ответ. Он запрокинул голову вверх, вспоминая, не осталось ли каких воспоминаний на эту тему от старого-доброго Боруто из этого мира. — Знаешь… я тоже плохо помню все, что было до этого года. Но мама… Я думаю, она не была гражданской. Я почти совсем ее не помню, но чувствую, что это так. Он взглянул на отца искоса и увидел, что тот твердо кивнул в ответ на его расплывчатые объяснения. Боруто вздохнул: отец доверял его ощущениям, предчувствиям всем этим так же, как и своим собственным. Оправданно ли — они еще этого не знали, но Боруто думал: хорошо, что отец воспринимает его так. Берет в расчет его мнение, выслушивает его рассуждения. Он вообще, казалось, больше всего помнил техник и разномастной информации о нем — и уже не было того опустошающего ощущения потерянности, какое появилось сразу, как Боруто впервые встретился со здешним отцом. Теперь тот помнил его, пусть никогда не называл по имени. Имя — это было неважно, думал Боруто. Особенно когда человек доверяет тебе, как себе. В этот раз миссия отца затянулась, и Боруто нервничал уже очень долго: в последний раз, уходя, отец очень тихо сказал это. Назвал его по имени. Да и Кабуто он теперь не называл «медик», «парень» или «ты» — он запомнил его имя, казалось, раньше, но Боруто слышал, что что-то внутри него со смешком твердило: «Нет». Папа запомнил именно его имя первым. А потом начал укладывать в голове и остальные. Боруто уже слышал из уст отца «Саске», «Орочимару», слышал про некоего старика, на которого отец ужасно злился и при одном упоминании которого скрипел зубами, а клыки его удлинялись и он частично принимал форму лиса. Боруто тогда шутя отводил беду, говорил, что его отцу, конечно, идут уши, но не там, где можно свариться от чакры, из которой они состоят. Наруто был интересным и через него Боруто узнал больше о том отце, которого оставил в другом, уже таком далеком мире. Он даже начал его немного понимать. Этот Наруто вырос практически на улице: он с рождения был сиротой, его ненавидела вся Скрытая Деревня, а в Академии над ним издевались и не давали учиться. Сейчас отец так и не знал всей той теории, которую в свое время зубрили выпускники Академии (когда Кабуто сказал, что сейчас и когда Наруто учился, обучение длится шесть лет, у Боруто чуть глаза из орбит не вылезли), но он мог применять на практике гораздо больше, — и не только благодаря Кьюби. Его отец жертвовал многим ради силы и знаний, и он никогда не терял того, за что боролся. Боруто им гордился — гордился своим здешним, таким еще молодым отцом не меньше, чем тем, кого игнорировал. Кого расстраивал. Порой Боруто хотелось плакать от ощущения никчемности, связанного с отцом из прошлой жизни: он вспоминал, как тот, наконец-то создавший свою семью, живущий в своем доме, едва проснувшись, натыкался на такого авторитарного него — в ответ на протянутую к макушке руку уходившего в сторону, презрительно кривя губы. Ему даже снились кошмары о том, что однажды отец так же скривил губы, глядя на него. Не сказал ему ни слова, не говоря уже о том, чтобы протянуть к волосам большую горячую ладонь — такую же горячую, как его чакра. Чакра биджуу — могущественная и яркая, как все джинчуурики, Боруто был уверен. Теперь Боруто отца безмерно уважал — обоих, — и любил, учась ради них. Тренируясь. Здешний отец состоял в оппозиции по отношению к нынешней позиции пяти стран и особенно к Конохе — и если он так делал, значит, была причина. Боруто не говорил ничего против, он знал, что будет на его стороне. Он не разочарует отца. Не заставит его горестно вздыхать и здесь, отговорит от поста Хокаге, если понадобится: потому что отец достоин того, чтобы отдыхать, а не проводить жизнь за бумажками. Пусть это делает кто-то другой, а Боруто своего отца на растерзание всяким гадостям не отдаст. Тем временем шел третий месяц после ухода Наруто в страну Молнии; Боруто понял, что Наруто растил его так, как хотел бы, чтобы растили его, ну и продвинулся в обучении стихии Ветра: отец с этим очень помог, когда часто бывал здесь, залетая на полчаса-час. Показывал техники, учил обращаться с чакрой, очень образно, пусть местами непонятно рассказывал, каково должно быть ощущение тогда-то и тогда-то. Когда отец направлял его руки, когда отец помогал ему сосредоточить чакру, Боруто выдыхал расслабленно: он чувствовал эту уверенность, которую Наруто излучал, точно знающий, что будет так, как он хочет. Не как хочет Судьба, не как хочет Хокаге, не как диктует Деревня — только он сам. Боруто вспоминал своего отца, в восемнадцать ставшего Хокаге, и ему было больно от того, сколько сил он вложил в народ, но не в себя. В людей, но не в семью. Его любили, им восторгались, но тот же Боруто — он нуждался в отце, а не в герое Четвертой Мировой войны шиноби. Он нуждался не в талисмане, а в живом человеке со своими радостями и горестями. Он был бы рад чаще слышать о том, что отец устал, но он расскажет, как победил Пейна. Он был бы рад чаще слушать о детстве отца, обнимать его, не видеть этого чисто хокаговского укоризненного взгляда — Боруто хотел, чтобы Так на него смотрел только отец. Не Хокаге. Не учителя в Академии. И уж точно не одноклассники, многие из которых и не понимали, за что он дрался с тем же Ивабе в первый день обучения. Сейчас он знал, что жизнь отца в Академии была ничуть не лучше: его так же не любили, его обходили десятой дорогой и кидали в спину насмешки, но у него к тому же не было друзей. У Боруто были — и всегда будут, думал он, глядя на ворчащего позади Кабуто, клон которого отправился проверять жизненные показатели очередного эксперимента в лаборатории. Боруто помотал головой и сложил пальцы в печать, пытаясь призвать змею-посланницу: чтобы та нашла отца и узнала, что с ним. Прошлое — прошлому, и сейчас его больше волновало настоящее. Змея вызвалась, но очень маленькая и еще не умевшая говорить. Кабуто посоветовал отправить ее обратно и потренироваться в чем-то другом: на сегодня его резерв слишком обмелел, чтобы пытаться вызвать кого-то из одного из самых чакрозатратных призывов. Боруто улыбнулся, вспоминая, что отец обещал ему подпись в его личном свитке призыва — волков, как только Орочимару-сан даст отмашку на призыв змей. Этому телу месяц назад исполнилось девять лет, и Боруто был рад, что они не отмечали — ибо это была также годовщина того дня, когда он только попал в этой новый, тогда незнакомый и пугающий мир. Годовщина того, как он разрыдался на плече совершенно незнакомого Кабуто, имя которого узнал из подсказок прежнего хозяина тела. Годовщина страха за то, что у него больше никогда не будет отца. Слава Рикудо, страх этот оказался надуманным и не оправдался. Боруто сидел перед огромными воротами-входом в убежище уже третий вечер подряд: отца действительно не было очень давно. Он волновался. Он боялся, что случилось непоправимое, ведь проверить они тоже не могли — и его успокаивал лишь Кабуто, говоривший, что как-то раз Наруто выжил с дырой в животе. Сквозной такой. От когтя. Боруто передергивался, и вера в отца внутри него возрастала на долгие часы, но ближе к ночи, когда приходило время спать, спадала, и он сидел до упора перед огромными дверьми, которые ему не открывались, и ждал, когда тяжелые врата раскроются, впуская внутрь уже такую знакомую, горячую чакру биджуу, поддерживающую жизнь его отца. Боруто не верил, что с ним может что-то случиться. Наруто должен был выжить, несмотря ни на что. Он должен был вернуться к нему, снова назвать «сыном» и объяснить, что это было тогда, когда он уходил, — шутка, обещание, что? Почему он впервые произнес его имя перед тем, как ушел куда-то на пять месяцев? Практически полгода, думает Боруто, с болью в глазах смотря на серые скучные ставни. — Все ждешь? — прошипели сзади, и Боруто дернулся, чтобы развернуться, встать, поклониться, — его Кабуто научил: сам Орочимару все-таки, один из тройки саннинов. Но тот положил худую широкую и твердую ладонь на его плечо и сам сел рядом, вглядываясь в огромную дверь так, будто видел сквозь нее. — Сегодня крайний срок, когда он должен вернуться. Он знает об этом — уверен, он не станет злоупотреблять нашей системой безопасности. Боруто кивнул и вновь перевел взгляд на железки, молясь: «Ну же, открывайтесь!..» Не с первой попытки, но у него получилось, и со скрипом, жалостливым, таким, которого не должно было быть, те открылись, впуская внутрь избитого в мясо… человека. Боруто подскочил, чувствуя такую знакомую чакру, которая в первое время доставляла столько неприятностей. — Папа! — Он, словно маленький ураганчик, подлетел к нему, дотронулся до окровавленного лица, высматривая три полоски на каждой щеке: след Кьюби, действовавшего на него еще в утробе матери. Отец странно улыбнулся, перехватывая одну из его рук своей, на которой еще не втянулись когти. — Привет, сын, — сказал он, как всегда говорил, когда приходил к нему. Только в этот раз Боруто пробрало дрожью от того, насколько болезненным, хриплым слышался его голос. Он сжал протянутую руку и, взглянув в мутные, заплывшие глаза отца, перевел взгляд на Орочимару. — Орочимару-сан! Что с отцом? Он будет жить? Вы его вылечите? — Вообще-то, — змеиный саннин поморщился не то от крика, не то от досады на сильное ранение — обширное причем, жуткое даже на взгляд непосвященного Боруто, из ирьедзюцу знавшего только как передавать более умелому ирьенину чакру, — медицина — не мой профиль. И Наруто… Мы с Кабуто попробуем его подлатать, но эта рана просто отвратительна. Ему поможет только биджуу. Боруто отчаянно взглянул на Орочимару и снова посмотрел на отца, на этот раз не сводя с него глаз — потому что отец тоже смотрел на него, отстраненно улыбаясь. Во время операции Боруто сливал чакру Кабуто, который очень активно ассистировал Орочимару-сану, половину работы выполняя в одиночку, пока саннин возился с подавлением звериной чакры, мешающей заживлению, да «сшивал» чакроканалы. — Что ж, — мрачно усмехнулся Кабуто где-то в процессе, — зато теперь понятно, от кого у тебя эта противная привычка рвать каналы чакры, когда хочется и не хочется. Боруто покраснел, но только сосредоточеннее стал следить за тем, когда Орочимару или Кабуто что-то просили: он готов был сделать все, чтобы его отец оставался жить. Он еще даже не попробовал мирную жизнь на вкус, не узнал, каково это — быть героем и не расплачиваться засушенной между стопками докладов молодостью. Боруто глядел в лицо отца, задерживая взгляд на его прикрытых веками глазах, и пытался думать о том, что ему снится сон. Приятный сон из тех, от которых просыпаешься, помня только то, что снилось тебе нечто хорошее. Он отвернулся, когда Наруто нахмурился во сне: сон был не самый приятный. Наруто проснулся от того, что ему прямо в глаза зарядило солнце — и проснулся странно отдохнувшим, каким не просыпался уже много лет. С тех пор, вообще-то, как стал Хокаге. Хотя Хокаге? В его голове, словно цветок, расцвел букет из воспоминаний о жизни того, в чьем теле он теперь обитал: и все было почти так же, кроме того, что он в двенадцать лет ушел с Орочимару, когда Саске остался. Не было проклятой печати, не было битвы с Третьим Хокаге, но была искренняя злость и обида маленького Наруто — и вовремя оказавшийся рядом Орочимару, в будущем ставший верным союзником в любых начинаниях. Наруто даже удивился, выдохнув после этого шквала и поняв, что он вроде как на стороне Конохи. И он сам недавно вернулся с миссии по убийству Хирузена. Это был жестокий бой, и он, тот, кто смог победить его… умер теперь? — Пап… — прозвучало тихое снизу, и Наруто почувствовал боль в области сердца. И что ему делать с ребенком этого человека — мальчишкой, что так тянулся, так интересовался им в последние несколько лет, которого этот совсем молодой еще парень научил пользоваться стихией Ветра, научил циркулировать чакру по телу так, как хочется самому Боруто? Что ему, Наруто, делать с чужим ребенком, когда он со своим в своем мире не справился? Не уберег? Внезапно Боруто из нового мира широко раскрыл голубые глаза и резко выпрямился, чтобы пристально посмотреть в глаза Наруто. Нахмурился — так, что сердце сжалось: поймет, по первому взгляду поймет, даже по воспоминаниям и мыслям этого Наруто, странным и топорным, Наруто-новый понял, что мальчишка зрит в корень. Он своего отца за какие-то полтора года узнал как облупленного. Боруто вдруг перелезает одной ногой на кушетку Наруто и тянет ладонь к его щеке, обводит большим пальцем скулу, где когда-то давно, да и каждый раз, когда он возвращается, цвел синяк. Сейчас его там нет, но Наруто чувствует: он был именно там. Каждый раз. Под пальцами девятилетнего Боруто, тренировавшегося, чтобы защитить отца на войне, а не чтобы потерять его, так и не выйдя за пределы убежища Орочимару. — Ты не похож на папу, — сказал он. Поднял глаза, вглядываясь пристально. — Как меня зовут? — Боруто… — Мальчик опустил ладошку и лицо вниз, к простыне, но спустя пару секунд, в течение которых Наруто не прерывал его горя, взял в руки шершавую, мозолистую горячую ладонь здешнего Наруто — такую же, какой она была в родном мире у Наруто, который теперь занял его место. Боруто покачал головой, едва Наруто успел вдохнуть, чтобы начать что-то говорить. Сказал сам: — Мой отец героически погиб на миссии, — в его словах были слышны слезы, грозившие вот-вот политься из глаз, — и он добрался до дома, и он оставил мне тебя. Когда-то… — он повернул голову чуть в сторону, будто до этого не прятал от Наруто взгляд, — когда-то я тоже занял место его сына здесь. Боруто отсюда умер от чакроистощения и болевого шока, связанного с ним и с разрывом каналов чакры в связи с не очень удачным использованием чакры Молнии. — Он поднял на него нерешительный, влажный взгляд ярких голубых глаз. Наруто слушал, не перебивая: за столько лет, будучи Хокаге, уже научился… — Он не знал, как меня зовут, — Боруто вытер тыльной стороной ладони скатившуюся из глаза слезу, — а в следующую нашу встречу поймал меня, из последних сил переместившись в зал, в котором я учился ходить по вертикальным поверхностям. Логичнее было бы предположить, что он переместился на след чакры Кабуто, но я… — Боруто вытирал слезы уже с обоих глаз, — я люблю думать, что он как-то почувствовал, что мне грозит опасность. Он всегда говорил: «Привет, сын», — когда возвращался с миссий. И только перед этой попрощался с Боруто… — Он выдохнул и уже очень тихо договорил, прикладываясь к Наруто, вытягиваясь на кушетке: — Я своего отца только разочаровывал. Он рос сиротой, у него не было примера того, как следует растить детей, а он еще и был Хокаге… Мне очень нужен был живой человек рядом. Нужен был тот, кто научит метать кунаи… — Он всхлипнул. Улыбнулся, насколько мог видеть Наруто, начавший непроизвольно поглаживать мальчишку по спине. — Здесь папа научил меня использовать стихию Ветра, научил смотреть на людей не поверхностно, а изнутри, объяснил, что такое чакра и как важно управлять ею внутри своего тела. Он многого не успел мне передать и многого не успел сделать просто для себя, но… — он сжал простыню, которой был укрыт Наруто, и взглянул на него исподлобья, — думаю, тебе тоже будет нужно отдохнуть после того, что ты здесь сделаешь. И ты больше не станешь Хокаге, слышишь меня? — Он всхлипнул снова, и Наруто переместил ладонь на вихрастую светлую макушку, ответствуя, потому что кивок Боруто мог и не увидеть: — Да, — согласился, потому что знал: против воли этого ребенка он не пойдет. — Отлично, — самоуверенно, так знакомо фыркнул мальчик и забился поближе к Наруто, всем телом прижимаясь и обнимая его ноги тонкой детской рукой, — а теперь спи. Воспоминания должны улечься в голове. От потери отца — того, через которого он начал понимать своего старика, из родного мира, того, кого искренне полюбил, кому желал долгой и счастливой жизни и после войны — делалось горько и гадко на душе. Он не предсказал такой исход. Он не подумал. Он доверился слишком сильно, не уберег и теперь больше никогда его не увидит. Но этот человек — не другой, наоборот, знакомый своими заботливыми интонациями, чисто отцовским обходительным поведением, прикосновениями к голове, будто он вот-вот сломается, будто он хрупкий, словно цветок, как говорила тетя Ино, — этот человек был тем единственным, кто мог этого отца заменить. Стать тем, кто сможет и мир спасти, и молодость во второй раз не просидеть за бумагами, кхм. — Пап, я жив, — сказал Боруто, вцепляясь ладонью в ногу человека, которого вновь называл отцом. Он не верил, что настолько близкие параллельные миры еще бывают, а потому нового Наруто считал старым и давно знакомым злом, с которым предстояло наладить отношения, — а теперь отдохни: тебе понадобятся силы, чтобы обмануть Кабуто и Орочимару-сана. Кабуто раскрыл меня с первой же реплики, а тебя кто угодно раскроет и по поведению: здешний Наруто был… гораздо моложе. И мрачнее. Наруто фыркнул и стащил с другой кушетки простыню, укрывая ей Боруто. — Я рад, что ты снова со мной. — Я рад, что в этот раз ты вырастишь меня, а не Деревню, целый выводок сомнительных шиноби и горы документации на своем столе, — фыркнули, уже закопавшись под простыню. Наруто попытался пощекотать ребенка, но тот и не дернулся. И на озадаченное молчание негромко, даже глухо ответил: — Это тело… не боится этого, пап. И отец… отсюда не пытался меня щекотать, он был буквальнее. Запомни это. Наруто кивнул. Он запомнит. А пока он сполз по спинке кровати вниз и, обняв сына, уснул, чтобы уложить в голове все то, что произошло. И что ребенок, мальчик, которого он когда-то не смог спасти, оказался вполне жив и здоров, пусть щупловат и побит. Он будет считать, что так, потому что вряд ли когда-нибудь узнает точно: он не будет так жесток и не начнет расспрашивать мальчишку о его старом мире. Наверняка в его жизни тоже была самая дорогая семья, люди, по отношению к которым он чувствует себя виноватым. Как и Наруто после войны — даже к Неджи, не говоря уже обо всех тех сильных взрослых шиноби, доживших до таких лет, но умерших из-за недостаточной обученности молодых. — Не стремись к миру да не стремим будешь, — буркнул Боруто, будто прочитал его мысли, и крепче обнял его за грудь. — Спи, кому сказано. Я, между прочим, усыплять медчакрой умею. Наруто прыснул, но в следующее мгновение спокойно заснул, уткнувшись носом в светлую макушку. Он подумает обо всем грустном тогда, когда рядом не будет этого до невозможности эмпатичного ребенка, вызубрившего своего отца — отцов — настолько, что теперь может практически читать их мысли и жесты. Боруто тоже уснул, когда услышал тихое, привычное сопение отца. Уже другого — но он будет надеяться, что тот, кто уснул навсегда в день своей смерти в этом теле, в следующий раз переродится в мире, где он сможет обрести свое счастье. И где будет такой же Боруто, который заставит его уйти в мирку и работать на заказ, занимаясь тем, что нравится, — боем. Только без постоянного риска умереть: все-таки убить джинчуурики девятихвостого биджуу очень сложно. Он закрывает глаза и падает в сон: сегодня, сейчас уже можно… Рядом с ним снова человек, которому можно всецело доверять. Старенький, бывалый и грустный, но теплый, уже не горячий: горячий отправился на заслуженный отдых, и пусть Боруто с его эмоциональным тельцем еще поплачет по нему, он… рад, что у него теперь есть возможность искупить свою вину перед отцом из первой жизни. Показать себя лучшим сыном, чем он был. — Пап, — крикнул Боруто, таща на спине двоих: ребенка и кого-то, по прикидкам Наруто, своего возраста. Он поправил более взрослую девушку, подтащив за руку повыше, и договорил: — куда раненых? Там дом обвалился, я, кого смог, из-под обломков вытащил и там теперь шиноби Конохи с мирными жителями. Спрашивают, куда, я за тобой побежал. Боруто выглядел уставшим, но довольным: его щеки все были в пыли и саже, бровь рассечена, волосы и одежда все грязные, но на губах шальная улыбка: он скучал по дому. — Госпиталь разрушен, что ли? — спросил Наруто, сосредоточенно перемещая один из крупных обломков резиденции, расчищая место. Нити чакры биджуу были одной из тех техник, о которых в прошлой жизни Наруто и не слышал, и позволяли перемещать на себе предметы так же, как кукольники Суны управляли своими куклами. Хоть и более топорно. Камень оказался достаточно низко, и Наруто отпустил его, посматривая, чтобы не слишком сильно сломался: он мог понадобиться при ремонте, он из своего мира помнил, что такие удачные глыбины без дела долго не лежат. Обернулся снова к сыну. — Если да, то давай всех сюда, все равно скоро Сакура прибежит, услышав, что я здесь. Боруто весело, шумно фыркнул и кивнул, тут же споро короткими прыжками спускаясь по горе обломков, на которой стоял, чтобы передать ему первых пострадавших. — Эти люди в худшем состоянии, чем остальные, — кивнул он на ребенка, маленькую девочку с иссиня-черными волосами, которую продолжал держать на руках, пока Наруто забрал у него с плеч девушку. — Эта женщина шиноби, у нее тяжелое чакроистощение, я отсюда слышу, как у нее сердце судорожно бьется. Я бы поделился с ней чакрой, но после битвы ее не так много. — Он перевел взгляд на девочку, бережно прижимая ее к своей груди, глядя с тоской. — А она потеряла родителей в одном из обвалившихся домов. Одна осталась жива, ее точно ревностно защищали. Береги ее. Боруто передал девочку в его руки и ускакал туда, откуда пришел. Наруто приблизил испачканное сажей лицо ребенка к своим глазам, узнавая в ней некоторые черты Хивамари: черные волосы были мягкими-мягкими, ресницы темными и пушистыми, а на щеках клановыми татуировками были выведены полоски — по одной на каждой. Он вздохнул, чувствуя, что сын не сможет спокойно спать, если не будет знать, что с этой девочкой все хорошо. — Узумаки Наруто?! — раздался за спиной прямо-таки громовой голос давней подруги, и он фыркнул: в этом мире она не успела даже узнать Наруто ближе, когда тот ушел. Зато здесь остался Саске — интересно, они встречались? Он развернулся к ней, чтобы уже привычно для этого мира протянуть розоволосой девушке ребенка, желая освободить руку: — Подержи, я достану свиток и распечатаю покрывала. Сакура побуравила его злым взглядом, но молча приняла ношу и проследила взглядом за тем, как бывший сокомандник действительно одной рукой вытащил из кармана одежды свиток печати и достал из него несколько покрывал. Постелил одно, чтобы тут же положить на него куноичи, и расстелил рядом второе, и Сакура положила на него девочку. — Почему ты вернулся? — нахмурившись, спросила она, поднимаясь вместе со спешно выпрямившимся Наруто. — Тебе правда сейчас интереснее это, чем помощь раненым из родной Деревни? — возмутился он — научился за год, когда мог нормально общаться только с сыном, Кабуто и Орочимару — и все были в той или иной мере ядовитые. Некоторые даже буквально. Он уже порывался пойти по следу, специально оставленному сыном, но Сакура перехватила его за руку. Посмотрела подозрительно, и Наруто почувствовал, как его запястье с той же стороны охладило острое лезвие. Скальпель чакры? И точно, он ведь джинчуурики, не проявлявший особого пиетета к Деревне, Скрытой в Листве. Фыркнул, говоря: — Я вернулся, потому что мой сын жаждал увидеть деревню воочию: знаешь, из-за войны он до десяти лет не выходил из убежища Орочимару. — Он умело высвободил из хватки Сакуры руку, и та заметила это только тогда, когда он поднял обе ладони, как бы показывая, что безоружен, и одновременно с тем растирая пораненное запястье. — А у вас тут разруха, битва. Ну, мы чем могли. — Он развел руками, говоря точно так, как сказал бы здешний Наруто, будь у него покрепче память. Наруто думает, что прежний владелец тела бы не вспомнил имен бывших сокомандников: не для того был предназначен его мозг, не на то заточен. — Твой сын?.. — начала Сакура, но Боруто снова появился вовремя с криком: — Пап! Все уже готово? — Да! — крикнул он в ответ, оборачиваясь и поднимая руку в одобрительном жесте. Мальчишка резво спустился, нагруженный еще большим количеством людей, чем был до этого, а за ним следовали шиноби в жилетах Конохи, и среди них Наруто даже увидел знакомые лица: тот же Шикамару нес на плечах гражданского, судя по одежде, мужчину, морщась явно от боли. Боруто, сгрузив ношу на покрывала, которые сам догадался распечатать из оставшегося лежать раскрытым на земле свитка, ураганчиком метнулся к нему, чтобы, по-видимому, засвидетельствовать, что его отец ни на какие дела и блага деревни подписываться не собирается — обнял его за талию и недоверчиво, оценивающе взглянул на Сакуру. — А вы сильная, — кивнул он сам себе и продолжил: — Я Боруто. Будете наезжать на моего отца — кому-то сильно не поздоровится, и уверяю: он не сможет меня остановить. И снова ушел в сторону места, где, видимо, сейчас находилось наибольшее количество раненых. Сакура перевела на Наруто взгляд, полный скептицизма. — Он может, — пожал плечами Наруто и развернулся, решая помочь наконец-то с переноской раненых. — Подлечи, кого сможешь, а? Женщина, которую мы уложили первой, — Боруто сказал, у нее сильное чакроистощение. А я пойду помогу ему. — Не смей сбегать, Узумаки! — крикнула ему вслед воинственная куноичи. Наруто весело фыркнул: давно она так его не называла. Он вообще довольно давно ее голоса не слышал. — Как скажешь! — и скрылся за все той же грудой обломков, перекрывавшей половину улицы, на которую ему было необходимо выбраться, чтобы последовать за сыном. Сакура позади него продолжала хмуриться, пытаясь связать этого Наруто и того мрачного, шумного мальчишку, который когда-то покинул деревню вместе с Орочимару. Она не понимала, как он мог вырасти таким — сильным, уверенным в себе, с сыном, который его стоил. Вздохнув, ирьенин принялась ощупывать очаг чакры девушки, на которую указал Наруто, — и с удивлением обнаружила у нее именно то, что «диагностировал» маленький мальчик, которого она не так давно увидела. А ведь он был младше выпускников Академии: как так вышло, что он смог из толпы людей выбрать человека, которому без медицинской помощи оставалось прожить всего ничего? «А вы сильная», — вспомнились его слова и этот взгляд: угрожающий, твердый. Такой знакомый: Наруто тоже смотрел когда-то так же своими ярко-голубыми глазами, которые мальчик от него унаследовал, — впрочем, как и цвет волос, очевидно, и полоски на щеках. Она взялась за лечение, отодвигая все эти мысли: потом, она подумает обо всем этом потом. Даже если Наруто сбежит, она уже получила более чем достаточное количество информации, да и кровь свою Узумаки ей словно в насмешку оставил. Она цыкнула, расслабляясь, только когда почувствовала теплую руку Саске на плече. Услышала его голос: — Сильно он изменился? Ответила, выдыхая: — Сильно… Она стала методично напитывать чужие чакроканалы чакрой, гоняя ее по телу, помогая ранам срастаться скорее. Девочка, что лежала рядом с этой женщиной, не выглядела сколько-нибудь пострадавшей, и откуда-то Сакура знала: за нее двое Узумаки будут драться. Даже Наруто, пусть и показался ей намного более здравомыслящим, чем в последнюю их встречу год назад, когда он убил Третьего Хокаге. Новый Хокаге все еще не был выбран: все было не до того. — А, Боруто, — Сакура окликнула сына бывшего сокомандника — ему было всего-то десять лет, — уже направлявшегося вслед за родителем в его комнату, — твоя комната немного дальше. Боруто покачал головой и крепче вцепился в одежду отца. Буркнул: — А меня никто не спросил… Наруто потрепал его по волосам с такой теплой улыбкой, какой Сакура у него сроду не видывала, обернулся к ней, глядя этими своими голубыми глазами. — С тех пор, как я вернулся год назад и чуть не умер, он привык спать со мной. — Он слегка зажмурил глаза, перекладывая руку на тонкое плечо: Боруто был так сильно похож на Наруто в том же возрасте — такой же маленький и худой. Наверняка бабушек в Конохе до приступов жалости доведет (Сакура заранее посочувствовала ребенку). Тот нахмурился, глядя на нее в тот момент, когда она мысленно сказала это себе. И фыркнул самоуверенно, чуть высокомерно, но так, как делал Наруто в его возрасте — уверяя в своих силах, в своей уверенности в них. Сакура впервые увидела на лице этого ребенка игривую ухмылку. — Боруто отлично читает людей, — как бы между прочим заметил Наруто и снова взглянул в ее лицо. — Мы будем в одной комнате, но спасибо за беспокойство. Спокойной ночи. Спокойной ночи, отец, — сказал сам себе Боруто, прижимаясь к теплому боку отца-из-прошлого и желая спокойной ночи тому, кто заставил его повзрослеть. Тому, кого любил так же отчаянно, а то и сильнее, чем Наруто из своего мира. Спасибо, — произносит он одними губами и крепко сжимает еще совсем детскими, но очень гибкими пальцами, знающими множество печатей и их связок, одеяло на бедре отца. Жмурит глаза, чувствуя, как подкатывают слезы. Сглатывает и заставляет себя заснуть. Наруто засыпает позже: ждет, пока успокоится сын, пока Боруто прекратит плакать и засопит мирно, так, как должен сопеть, погружаясь в царство сладких снов, обычный ребенок. Но его Боруто не был обычным. Он не был ребенком войны, но он был тем, кто потерял самого любимого человека. К сожалению, этим человеком оказался не он, не Наруто, который ныне занимал молодое сильное тело, вместившее в себя множество знаний и умений. Услышав, как Боруто засыпает, он и сам позволил себе закрыть глаза и отстраниться от всех чувств, что возникли у него в этом мире. «Какой же из Наруто — настоящий отец этого Боруто?» — подумал он еще, прежде чем провалиться в сон. Боруто фыркнул, будто услышал этот его вопрос, хотя, конечно, этого не было. Папой он называл Наруто. Остальное уже было не важно.