Белый, красный, черный

      2018. День +365       — Черный Кот!       Я дергаюсь. Голос возвращается, боль угасает.       — …Черный Кот?       Нет больше шипения, нет больше смертельного холода. Нет больше белого, нет больше красного. Только черный. Темнота. Тишина.       Только моя мокрая от пота спина. Только теплое одеяло на моем заледеневшем теле. Только звон в ушах и бешено колотящееся сердце. Только подергивание в моих шрамах — глухое и привычное.       Я прислушиваюсь с прерывающимся дыханием и расширившимися глазами. К моему облегчению, с того этажа, где спят мои родители, не доносится звука шагов. Из-под люка не проникает свет. Я их не разбудила.       На этот раз?..       Я медленно опускаю руки, сжимаюсь в комок на матрасе. Два больших глаза открываются в темноте — сонные, но уже полные беспокойства.       — Маринетт?       И проступает реальность. Сегодня будет ровно год — день в день.       В горле встает ком. Я прижимаюсь мокрым лбом к согнутым коленям. Появляются слезы — молчаливые, жгучие.       — Маринетт?..       Обеспокоенный голосок приблизился. Я трясу головой. Нет. Нет. Замолчи. Замолчи, умоляю.       — Это пройдет. Оставь меня.       Я вцепляюсь руками в волосы, сжимаю губы в надежде сдержать слезы. Но горло горит, и я чувствую в груди дергающую боль, когда из нее вырывается долгое глухое рыдание.       Когда тыльную сторону моей стиснутой ладони ласкает знакомое, легкое, как перышко, прикосновение, я снова дергаюсь.       — Я сказала: оставь меня!       Я рассекаю воздух энергичным, нетерпеливым, неконтролируемым жестом. Моя рука шлепает в темноте.       — Уходи!       Лишь тишина мне в ответ. Рука болит. Придя в ужас, я отваживаюсь на взгляд из-под скрещенных рук. Благодаря лунному свету я вижу, как моя лежащая на столе сумочка поспешно закрывается. Угрызения совести и печаль сдавливают горло, жестокие как никогда. Скрепя сердце я снова вытягиваюсь, готовясь заглушить подушкой подступающие рыдания.       За окном начинает идти снег. Как в тот день.       Я рыдаю.       How can I say this without breaking?       How can I say this without taking over?       Как сказать это, не сломавшись?       Как сказать это, не сорвавшись?       2017. День -43.       — Я должен уехать из Парижа. Пока не знаю, на какое время. Шесть месяцев, может, больше.       — Что?!       Я так подпрыгиваю, что йо-йо выскальзывает из рук и падает вдоль фасада нам под ноги. Инстинктивным движением запястья я подтягиваю его обратно, и оно послушно ложится мне в ладонь. Как только его свист прерывается, смутный гул уличного движения внизу вдруг начинает казаться мне убийственным. Я поднимаю глаза к Черному Коту, сидящему рядом по-турецки: плечи опущены, он рассматривает освещенный огнями город, как будто не в состоянии посмотреть мне в лицо.       Он серьезен. Трагически серьезен. И это еще тревожнее.       — Но… Но почему?       Мой голос отскакивает от крыш седьмого округа, гораздо больше похожий на пораженный визг Маринетт, чем на степенный тон Ледибаг. Я мысленно одергиваю себя и на всякий случай вешаю йо-йо на пояс. Черный Кот поджимает губы, его руки в когтистых перчатках сжимаются.       — Одно… Одно семейное дело. Сложно рассказать больше, чтобы не… Короче, ты понимаешь.       Я молча киваю. Тайна личностей жизненно важна, я достаточно часто это повторяла.       — Но, Кот… Точно нет другого выхода?       На его лице появляется слабая улыбка — слишком слабая для него. Горькая. Зеленые глаза на короткое мгновение стреляют в мою сторону, после чего он тяжело вздыхает.       — Можешь догадаться, что нет, моя Леди. Если я тебе это говорю, значит, я уже всё перепробовал. Невозможно приземлиться на четыре лапы… Настоящая кот-острофа.       Ух ты. Два сносных каламбура в одной фразе, и он даже не смеется от своего подвига. Он в самом деле подавлен.       — Не знаю, как тебе, а мне всего пятнадцать. И у моего… моей семьи есть обязанности, из-за которых мы раньше много путешествовали. На самом деле, больше года оставаться в одной стране — исключительный случай для меня. Рано или поздно это должно было произойти.       Он замолкает и болезненно сглатывает. Я понимаю, что в это мгновение он, вероятно, как никогда близок к парню, который скрывается за маской. В течение нескольких секунд я пытаюсь поставить себя на его место: постоянно менять город, школу, дом? Мне, знавшей только Париж, жившей над родительской пекарней, год за годом учившейся с одними и теми же одноклассниками, сложно такое представить.       Я нервно сцепляю руки перед собой. И неожиданно жалею, что не могу поговорить с Тикки, когда я Ледибаг. Она обычно дает хорошие советы, хотя и немного наивна в том, что касается нашей современности, и, в отличие от родителей, ей я могу рассказать всё о своей двойной жизни.       — Я не знаю, что делать. Мой квами не хочет раскрывать детали, только повторяет, что ничто не может разделить две сущности, которыми являются Божья Коровка и Черный Кот. Равновесие сил и всё такое… В конце концов я поверю, что должен просто отказаться от Камня Чудес. Или что мое Кольцо исчезнет, как появилось, как только я уеду отсюда. Меня успокаивает только то, что ты не останешься одна против Бражника, — добавляет он со слабой улыбкой. — Даже если я знаю, что мой преемник никогда не будет так хорош, как я!       Я вздрагиваю от этой нелепой мысли. Новый Черный Кот?       При виде моего испуганного лица он расправляет плечи, а потом хитро наклоняется ко мне, как кошка, ищущая ласки.       — Какая жалость! Покинуть Париж, город-свет, город любви. Хотя до сих пор он не принес мне удачи…       Уставившись в одну точку, я позволяю ему болтать, а сама лихорадочно размышляю. Другой Черный Кот, чтобы заменить его? Другой Черный Кот, с которым я буду делить ночные патрули и неожиданные миссии в Париже?       Не может быть и речи.       — …но кто знает, моя Леди? — шепчет он гораздо ближе. — Мы могли бы воспользоваться оставшимся нам временем, чтобы сделать решительный шаг и… ай!       Он отшатывается и неистово потирает бока там, куда я обвиняюще ткнула пальцем, чтобы вытурить его из моего личного пространства — вопрос привычки.       — Сколько именно времени тебе осталось, Кот?       — Я сделал ставку на прилежного ученика, который хочет закончить триместр, — ворчит он. — С моим отцом может прокатить только это. Я уезжаю в начале марта.       Я энергично киваю:       — Хорошо, это дает нам несколько недель. Достаточно, чтобы до той поры припереть Бражника к стенке, и тебе не придется больше беспокоиться.       — Даже если предположить, что нам это удастся, моя Леди, проблема останется прежней. Я не смогу общаться с тобой.       В его глазах снова сверкает свет надежды.       — Ты по-прежнему будешь защитницей Парижа, а я заурядным уязвимым гражданским, живущим неизвестно где. Умный враг мог бы использовать меня, чтобы давить на тебя. Я не хочу быть твоей Ахиллесовой пятой. Никогда. Я предпочитаю… сжечь мосты.       Я хмурюсь, пораженная неприкрытой решимостью на его лице. Видимо, он намекает на некоторые мои чрезмерные реакции — вроде того случая, когда Лила и ее иллюзия Адриана чуть не заставили меня отдать Камень Чудес.       — Возможно, тебе не придется этого делать. Как только Бражник не сможет больше вредить, ничто не помешает мне в свою очередь передать знамя.       Ну, я надеюсь? Я уже знаю, что, представляя себе жизнь через десять, двадцать или тридцать лет, я не вижу себя Ледибаг. И этим вечером я ловлю себя на мысли, что бегать по крышам без Черного Кота — моего Черного Кота — рядом будет просто… не так приятно.       Не отдавая себе отчета, я начала крутить йо-йо в пальцах. Вдруг меня настораживает молчание Черного Кота. Я бросаю в его сторону осторожный взгляд — на случай, если он ждет только этого, чтобы одарить меня своей выпендрежной улыбкой. Но он просто смотрит на меня круглыми глазами, склонив голову на бок, с отсутствующим видом.       — Что?       Он тут же сжимается, будто резко вернулся на землю.       — А! Нет-нет. Просто… Ты хочешь сказать, что если всё придет в норму, и если мы оба снова станем обычными людьми… Мы можем попробовать встретиться? Может, даже… стать друзьями?       Моя очередь смотреть на него в смятении.       «Мы не вместе, мы даже не друзья! На самом деле, мы лишь напарники!»       Я всё еще слышу, как в самом начале нашей геройской деятельности громко заявляю это, когда кто-то из гражданских или из врагов задает нам вечный вопрос. В пылу битвы это, кажется, не слишком беспокоило Черного Кота — и даже еще больше подстрекало его на следующий день играть в сердцееда. Но когда я перестала резко отвечать на подобные неуместные замечания?       — Надо обсудить с нашими квами. Но… да, это мысль.       И с каких пор лицо Черного Кота может выражать столько надежды и искренней радости, словно он только что узнал, что Рождество наступит на десять месяцев раньше?       Смущенная, я поднимаю кулак и дарю ему лукавую улыбку.       — Кроме того… Думаю, мы уже друзья, Кот.       После короткой паузы его кулак в перчатке прикасается к моему.       — Ловлю тебя на слове, моя Леди. Мне уже не терпится. Бражнику следует держать ухо востро.       Его вдруг очень нежная улыбка не имеет ничего общего с его обычной мимикой обольстителя. На короткое мгновение у меня появляется ощущение дежа вю.       Но… нет, такую искреннюю, светлую улыбку я, конечно же, не забыла бы.       How can I put it down into words       When it's almost too much for my soul alone…       Как облечь это в слова,       Когда для одной моей души это уже слишком тяжело…