Зависимость

Дазай знает, что он в него не выстрелит. А он знает, что Дазай не сможет выстрелить в него. Давно вошло в привычку балансировать на тонкой грани злокачественного доверия, когда в любой момент один может склонить чашу весов в свою сторону. Любым неосторожным словом или движением за раз исчерпать весь лимит размером с каплю. Но оба знают, чего хотят сами и каждый из них, поэтому неосторожных действий не бывает. Бывают только абсурдные и глупые, на которые способен или отчаянный идиот, или чёртов гений. Две абсолютно противоположные друг другу сингулярности, непонятные один другому, но оба изучили друг друга до самых костей. Из раза в раз схлестываются лицом к лицу, как пресловутые лёд и пламень, прекрасно осознавая, что уйдут ни с чем. Лишь с ехидной улыбкой перед глазами. Каждый горит желанием доказать, что он лучший, а оппонент в сравнении с ним – ничто. И оба признают, что это чушь. Но оттого желание никуда не исчезает, а лишь распаляется всё больше и больше. Дазай много раз говорил Федору не прятать своих эмоций, но ледяная маска на лице уже почти убедила его в их отсутствии. Сам же напротив открыто смеётся в лицо, от чего хищные глаза, отливающие обыкновенно пурпурным сердцем, меркнут и сужаются до зловещего индиго. Ему нравится срывать с чужой головы причудливую шапку и смотреть, как раздраженно на лицо падает жидкая чёрная смоль, закрывая глаза. Нравится потом ощущать на себе резкие чужие кулаки, сгибаясь от боли и глядя в глубокие сливовые омуты, горящие огнём сотен пляшущих в них чертей. Это нездоровое, извращенно-мазохистическое удовольствие, он это знает, позволяет всепоглощающей черноте делать попытки подчинить. И оба знают, что он уже зависим. Но никто не останавливается, потому что давить на газ и нестись в каждый новый поворот интереснее. Ни один не знает, как далеко они смогут зайти. Достоевскому до горячей патоки в голове нравится вытирать кровь своими холодными пальцами с лица Осаму, царапая кожу и поддевая бинты. Дазай улыбается, сочится удовлетворением, кусая губы до крови и красных пятен, когда его шершавые ладони смыкаются на шее, оставляя синяки. А потом перематывают кожу без единого живого места свежими бинтами. Он у Фёдора в крови. Осаму задыхается им. Во всех возможных смыслах. Оба не искали никого всю жизнь, но так случилось, что один для другого стал самой большой ошибкой, самым масштабным провалом. Но вместе с тем негласной отдушиной, где можно перестать себя сдерживать. Они нужны друг другу и чудесно это знают. Дазай уже своего рода наркоман. Болезненно зависимый. А ежедневные ломки давит, вливая в себя пойло, пока не вывернет, а организм не устанет настолько, чтобы просто отрубиться. Федор ему это позволяет, зная, что тот не позволит себе пасть слишком низко. Но всё равно из исключительного интереса за ним наблюдает. Потому что другого такого не существует и никогда не будет. Он терпит каждую неделю, до хруста сжимая бледные кулаки и считая до ста каждый раз, когда хочется разорвать на части какого-нибудь случайного несчастного. Потому что Дазай поставил своё условие. Он не знает, зачем его выполняет. Просто нужно. Каждый четверг, кинув друг другу пару хлестких дежурных оскорблений, принимают свою роль, свою вторую кожу, открывают один одному всего себя, как на ладони. А после расходятся, словно чужаки, снова заколачивая гвозди в потаенные углы своей души. Чтобы через семь дней с корнем их выдрать, выпуская на волю всех своих чертей. И ведь Дазаю нравится всё. Федор никогда не навязывается, не позволяет себе недопустимого и соблюдает обоюдно уговоренные правила. Никогда он не требовал большего, не посягал на строго проведенную черту в их отношениях. Дазай остается неизменно свободным, беспрекословно подчиняясь. А Достоевский благодарен, что ему позволяют все то, что позволяют. Это как ровное поле, на котором каждый раз можешь вытворять, что только в голову взбредет, заливаясь счастливым сумасшествием. Но рано или поздно любой начинает хотеть чего-то большего. Сколько человеку ни дай, всё одно будет мало. Дьявол всегда был и всегда будет хищником, которому всё мало. А Осаму забыл, как звучит "нет", окончательно подчинившись давным-давно. Потому вслед за бинтами разлетаются по углам одно за другим все условия. Со стремительной скоростью они ломают одну ступень за другой, разрушая лестницу, способную увести назад. Первая ступень – дистанция, схлопывается, разлетаясь в щепки. Вторая – молчание вместо собственных имён, трескается, как лопнувшая бутылка от громкого звука, стоном этого самого имени. Третья – никогда не делать попыток изменить природу взаимоотношений, разлетается в пыль самой первой, ещё задолго до того, как была построена. Остаётся или прыгнуть и разбиться, или остаться навсегда там, куда забрели. Но кому есть, что терять? Дазай понимает, что никогда не был никому нужен, поэтому оставляет кровать остывать, подбирает бинты и уходит под пристальным наблюдением, не глядя назад. Федор молчит, смотря ему вслед всё так же безразлично. Сразу же заглушает маленькую искру, мелькнувшую в холодной сиреневой радужке. Он понимает, что совершит ошибку в любом случае. Что бы ни сделал, промахнется. Поэтому выбирает наиболее благоприятное и разумное из всех существующих зол. Снова ждёт, когда тёмный порог перешагнёт Осаму, сверкая белыми мотками в лунном свете. А перед тем, как швырнуть его на пол, задерживает его ладонь в своей немного дольше, чем им положено. В груди палящая боль от удара о доски, но не она сейчас важна. Он заметил.