доберись до меня через сны

Пятое собрание Верховного Совета магического Китая постановляет: любая информация, связанная с особой разновидностью магов — сновидцами, — должна быть удалена из любого рода источников. В двадцать восьмую статью закона “Об использовании магических сил” от 6 декабря 1876 года внести корректировку, исключающую сновидцев из реестра магов, не причиняющих вреда окружающему миру, магам и немагам. Любой сновидец должен быть доставлен в ближайшую к месту обнаружения лабораторию или специализированную клинику и помещён под постоянный надзор. /// “...особый интерес для современной магической медицины представляют сновидцы. В отличие от остальных магов, включая некромантов и магов разума, они не имеют ярко выраженных характеристик при рождении. Так, опытным путём было установлено, что условная активизация гена сновиденья может произойти как при рождении — то есть, яркая связь родитель-сновидец и ребёнок-сновидец, прямая передача гена, — так и после смерти предыдущего носителя гена сновиденья. Были зафиксированы случаи передачи сновиденья через поколение, а также случаи, при которых сновиденье наблюдалось лишь у одного ребёнка из трёх…” /// Шестнадцатое собрание Верховного Совета магического Китая постановляет: каждого сновидца, выпущенного из лаборатории, должен контролировать маг разума, способный остановить любой сон и подчинить волю сновидца. Разрешается применение любых мер. Смерть нежелательна, но в случае угрозы в случаях, где она неизбежна, допускается. /// — Вы слышали слухи? Говорят, что глава Верховного Совета, Вэнь Жохань, разработал карту, которая будет фиксировать любые всплески магической активности сновидцев. — Оно и к лучшему! Одного моего друга это мерзкое существо утащило в свой сон. Я считаю, что любого ублюдка со сновиденным геном нужно немедленно уничтожать. Не понимаю, почему от этого отказались. — Гуманность, чтоб её!.. — Маги разума серьёзно должны подавлять их сны. Пусть захлебнутся атером и передохнут уже. — Ну, давай не так категорично… — Категорично! Ха! Да эти сновидцы могут вытащить из своего сна что пожелают и втащить в него же кого угодно! — Последнее не доказано вроде, нет? — Да какая разница? Все же слышали про катастрофу в округе Цинхэ полвека назад, да? Вот вам пример, почему сновидцев нужно держать на привязи! — А, это тот пожар, который никак не могли потушить? — Да-да, я слышал о нём! Кто-то из лаборатории вырвался из-под контроля и нагрезил нетушимый пожар. Хоть бы эта мразь подумала, сколько невинных пострадает! — Ладно бы они могли это контролировать, хоть какой-то толк был… а ведь многие даже не способны! Никакой пользы, один вред от них. — Вы слышали, что Юэ Цинъюань разрешает сновидцам в своём округе самостоятельно передвигаться? Немыслимо и возмутительно. — Округ Лицзян никогда не славился здравомыслием, не понимаю, почему туда так активно приезжают маги. Тоже мне, центр военных формирований! Гусу, может, и не лучше — ну, все помнят, на ком женат глава семьи Лань, да? — но там хотя бы этих монстров на коротком поводке держат. — Глава Юэ не такой плохой… — Он вроде сам со сновидцем связан, нет? Вот и добрый такой. — Защитнички сновидцев еще просто не испытали на себе всего ада, который эти ублюдки могут принести в наш мир. Однажды они всё поймут!.. /// Когда начинает звонить колокол — единственное напоминание о прошлом, — Лань Сичэнь уже знает о грядущих бедствиях. Защитный барьер — рябь воды от камешков, — начинает проявлять себя. Потом гремит взрыв. — Сичэнь! — Лань Цижэнь вырастает перед ним, всякое спокойствие смыто тревогой. — Твой отец… Барьер — к ужасу всех, — идёт трещинами. Если он падёт, Гусу падёт тоже. Такое почти случилось с семьёй Цзян, но они успели взять всё под контроль. Но тогда налёт был слабее — гораздо слабее. — Я знаю, — отвечает Сичэнь, стараясь контролировать дрожь в голосе. — Где Ванцзи? Цижэнь не успевает ответить — верхушка барьера раскалывается на части и рассыпается розовыми осколками, которые, не долетая до земли, обращаются в звёздную пыль. — Они сожгут это место, — говорит Сичэнь, осознавая это как никогда ясно. Шла война. Ничего удивительного, что однажды удар пришёлся бы по ним, но как бы ему хотелось отсрочить его — отодвинуть огромную волну несчастья, несправедливости, погибели, — шторм и отчаяние, — однако больше ничего нельзя было сделать. Немаги пришли за ними — и Сичэнь должен спасти хотя бы что-то. — Я заберу книги, — торопливым, но ясным голосом произносит он, — и постараюсь найти твои исследования, дядя. — Спаси свою жизнь, — гаркает тот с неожиданной яростью. — Мы не знаем, что с твоим отцом, что с твоей… — матушка, вдруг думает Сичэнь и у него кружится голова. Цижэнь продолжает: — Поэтому ты должен спасти в первую очередь себя, пока… Барьер рушится. Сичэнь поднимает голову, чтобы увидеть как на Гусу обрушивается град выстрелов. Чтобы увидеть, как крыши домов начинают гореть. Он мгновенно срывается с места. Цижэнь что-то кричит ему вслед, но его голос затухает среди паники чужих голосов. Огонь — голодный, яростный кармин, — пожирает улицы, превращая ночное небо в продолжение себя. Чёрный дым застилает глаза. Люди кричат, и Сичэнь знает, что им предстоит потерять это место и сказать ему прощай. У резиденции уже высаживаются солдаты с винтовками. Их лица закрыты масками, и кто-то слабее Сичэня не смог бы пробиться через их защиту. Но Сичэнь зол — зола отчаяния заполняет лёгкие страшной горечью, — и близок к отчаянию. — Это он! — Наследника приказано убить… Сичэнь стискивает зубы и — взгляд острым ножом по всем, — разом ломает их волю. В головах этих людей есть надежды. У многих — семьи. Одна из женщин, стоящих впереди, пообещала младшему брату вернуться домой. У неё мягкие руки — и ласковая улыбка. Горечь заполняет рот Сичэня, когда он понимает, что она не сможет вернуться. Один за другим солдаты падают, сломанными куклами — изувеченная воля, надорванное сознание в кровавую кашу, — и Сичэнь для проверки остаётся на месте ещё на пару секунд. Никто не двигается. Они дышат — но он не уверен, что они смогут жить, придя в себя. Милосердно ли это? Сичэнь быстрым шагом преодолевает лестницу, переходя на бег уже в резиденции. Сердце колотится, но если он поддастся панике — кичливой, крикливой птице внутри его головы, — то у Гусу не будет ни шанса восстановиться. В библиотеке тихо. Охра ламп льётся на книжные стеллажи мягким светом. Сичэнь выбирает самые ценные книги — некоторые из них о проклятьях, о подчинении разума, о стихиях, о медицине, — и с облегчением, уменьшив их, сбрасывает в небольшой рюкзак. Дядя, зачем мы держим в библиотеке столько пустых сумок? Однажды ты поймёшь. Он понял. Хотя, видит бог, желал бы никогда не понимать. Взрывы вновь достигают его ушей. Сичэнь перебрасывает лямку через плечо, жалея, что не может забрать с собой каждую книгу. Телефонная связь — как и ожидалось, — не работает. Он выбрасывает телефон, надеясь, что сможет добраться хотя бы до Цзиньпина своими силами, а оттуда — в Цинхэ. Сичэнь практически выбегает из резиденции, мысленно прокладывая маршрут побега. Может быть, ему нужно найти отца и матушку... Сердце застревает где-то среди рёбер, когда видит наставленную на него винтовку. В горле становится сухо. — Не двигайся, — произносит солдат, лицо скрыто маской. — Я не один из немагов, поэтому через мою защиту ты не прорвёшься так легко. Он маг? Тогда зачем… — Ты напал на Гусу, — говорит Сичэнь, неуверенный, должен ли он чувствовать ярость или же предательство. — Как… Он делает неосторожный шаг вперёд — и потом чувствует всепоглощающую боль. Без оттенков, без постепенного нарастания — расчленение на составные, до костей, — и из груди вырывается тихий стон. Из пулевого отверствия льётся кровь. Отравленные пули, вылитые специально для подавления магии. — Я предупреждал, — всё тем же ровным голосом говорит солдат. Ладно. Он чувствует ярость — свинцовую, плотную ярость. Сичэнь не может не кривить губы. Через мгновение его глаза темнеют — против течения боли — льётся с кровью — и солдат хватается за голову. — Ты не вернёшься домой, — шепчет Сичэнь, — мне жаль. Солдат кричит в агонии, падая на колени, пока Сичэнь, не моргая, пригвождает его взглядом к месту. Солдат борется — стены в голове защитные — для Сичэня не больше, чем труха и муляж, картон и зола, — и потом его руки безвольно повисают вдоль тела. В его голове теперь нет ничего. Сичэнь на мгновение думает приказать ему убить себя — но сил на это не хватает. Как и настоящего желания убивать. Его собственная голова — помехи и белый шум — радиоволны, радиационный пепел, — и он сплёвывает кровь. Надо было идти в обход. Сичэнь зажимает себе живот, понимая, что ещё пара минут — и он не сможет выжимать из себя ни капли магии. Пуля внутри. Эта боль — пустоцветье в белом саване. Как будто что-то шевелится в нём — проволока, которой нет конца. — Господин Лань Сичэнь! — кричит кто-то, и Сичэнь поднимает мутный взгляд. Через мгновение он признаёт одного из учеников академии Гусу. Голова наливается свинцовыми реками. Свет в голове моргает — и гаснет. — Господин Сичэнь, боже, — юноша, совсем мальчишка ещё, опускается на колени, дрожащими руками касаясь его плеча. — Боже… Он трясёт головой, беря себя в руки. — Я не успел научиться медицине, — торопливо говорит мальчик, — но я могу остановить кровь, господин Сичэнь, а потом перебросить вас в Юньпин. Юньпин? Это слишком близко, думает Сичэнь слабо, позволяя боли ликовать внутри. — Простите, — шепчет мальчик, — это всё, что я могу сейчас сделать. — Не извиняйся, — мягко произносит Сичэнь, — этого… достаточно. Тот быстро кивает и, протянув правую руку, осторожно касается пальцами раны. Кровь замедляется неохотно, но подчиняясь. Огонь продолжает раздирать дома на части. Стёкла — глитч и осколки. Где-то раздаётся крик, переполненный отчаянием, а потом обрывается, как обрывается смех, тихо умирающий в груди. Это всё?.. Это — конец для Гусу? Через сколько часов от его дома не останется ни следа? Лишь серый грязный пепел — с примесью крови, с примесью слёз, — и горькая тоска выживших. — Стрелять на поражение! — вдруг раздаётся голос, и мальчик вздрагивает. Он оборачивается — испуг расстрелом на лице, — и потом что-то отчаянно-упрямое прорезается в его глазах. Сичэнь хочет спросить — как тебя зовут? Сичэнь хочет сказать — не волнуйся, я остановлю их. Сичэнь хочет позвать — отец, матушка… пожалуйста. Но в следующую секунду гремит взрыв — летящая лента — свет в синь и мглу — и мальчик касается его плеча. Последнее, что Сичэнь видит перед тем, как его выбросит где-то в неизвестности — кровь из пробитой насквозь головы. (ему до отчаянного жаль очень очень жаль) /// Сичэня протаскивает по влажной траве несколько метров — не животом и на том спасибо, — перед тем как он упирается руками в землю. Хрип вырывается из горла. Он даже не знает, как его зовут. И никогда не узнает. Неужели люди должны умирать из-за него лишь потому, что он наследник семьи Лань? Чёрт бы побрал эту несправедливость, где одна жизнь всегда будет перевешивать сотни. Он приваливается спиной к дереву. Всё плывёт, неживое и ненастоящее. Сичэнь вспоминает рассказы матушки о том, как пришла война. О том, как она хотела лучшего для них всех. Но она ничего не могла сделать. — Извините, вы?.. О, боже! Кто-то приближается и мгновенно — ужас в голосе искрами, — останавливается. Сичэнь напрягается. Ему не светит победа, если этот человек узнает его. Если его выбросило среди немагов, если — голая надежда, ни рамок, ни дверей, — он слишком близко к Гусу, если… Сичэнь ослаблен и близок к обмороку. Он цепляется пальцами за лямку рюкзака, думая, что лучше умрёт тут, на траве, истекающий кровью, пытаясь спасти хоть что-то от Гусу. — Как же так, — бормочет кто-то, осторожно прощупывая пульс и выдыхая. — Ладно, с этим можно работать. Всё будет хорошо. Сичэнь тихо стонет, когда пальцы касаются его ранения. Кровь остановили, но не до конца, и пуля — страшная, проклятая — пронзённая желанием людей изничтожить магов изнутри, — всё ещё где-то в его животе. Если он не умрёт до рассвета, то это будет официально считаться за чудо. — Вы не умрёте, — тихо произносит человек. Сичэнь с усилием открывает глаза, глядя на обеспокоенного юношу, склонившегося над ним. У него волосы по плечи и глаза — кофе и золото. Он пытается улыбнуться Сичэню, но терпит неудачу. В его глазах — беспокойство волнами морскими. Он бледный, но Сичэнь не может доверять каждому. Кто знает, может быть этот человек сейчас позовёт кого-то — и тогда всё потеряно. — Ты... Боль настигает его неожиданно — вперемешку с тошнотой, — и Сичэнь дёргается. Внутри — концлагерь в миниатюре. Всё воет, воет, воет — и болит, страшно болит, словно вырывая его органы, словно перемешивая их в кровавом бульоне. Он закрывает глаза, слишком измотанный, чтобы сражаться дальше. /// — ...кто он! — Мы уйдём, только позволь нам остаться здесь ещё на одни сутки. Он слишком слаб, чтобы передвигаться. Сичэнь осторожно прислушивается к разговорам за дверью. Очевидно, стены здесь — муляж и плохой картон — ночью, наверное, ветер в унылых причитаниях слышен, — и Сичэнь старается не издавать ни звука. Это акцент Юньпина, города, который маги и немаги так и не смогли поделить. — Ты глупец, — устало произносит женщина. — Твоя мать… — Не надо, — перебивает её тот самый голос, который Сичэнь слышал перед отключкой. — Всё будет хорошо. Я не потревожу тебя больше, обещаю. На мгновение — молочная тишина. — Мальчик мой, — гораздо мягче говорит женщина, — дело не в потревожить меня. Ты мне как сын, сам знаешь. Я боюсь за тебя. Потом — смех мазутным облаком ваты. — Не стоит. Мы можем остаться? — Я пожалею об этом, но да. Ты хотел уйти отсюда, и я вчера прикрыла тебя. Оставайтесь, но потом… я не смогу больше тебе помочь. Через секунду раздаются шаги и тихий скрип лестницы, а потом открывается дверь. Сичэнь приподнимается в кровати — скрипучей, но довольно широкой, — и устало, настороженно улыбается. Если он жив, значит его пока не сдали. Значит есть шанс вырваться, даже если ситуация сейчас станет критической. Юноша, кажется, удивлён его пробуждением. У него волосы по плечи в высоком хвосте и глаза всё те же — кофе с расплавленным золотом. Он кажется слишком крошечным для этого места, слишком — Сичэнь мысленно даёт себе пощечину, — красивым. — Я думал, что вы проспите ещё несколько часов, — признаётся он, а потом чуть кланяется. — Как ваша рана? Сичэнь прислушивается к своему телу — к скоплению магии, что золотым светом опаляет внутри, — и медленно кивает. Пули нет. — Спасибо, — искренне произносит он. В нём ещё есть подозрение — тихое, ворочающееся как жуки в листве, — но он решает довериться. — Как ваше имя, господин?.. Юноша неловко смеётся. Сичэнь замечает, что смех звучит чисто — небо и вода, — но с чем-то искусственным — искусственная чистота и лёгкость. В конце концов, он маг разума и научился… видеть многое. — Я не господин, — он качает головой. — Можете звать меня Мэн Яо. Мэн Яо. Что-то лёгкое, словно крылья бабочки, касается его памяти. Неуловимым порывом ветра — окна памяти, окна воспоминаний, — но Сичэнь не может понять, что именно. — Мэн Яо, — он кивает. — Мне, видимо, нет нужды представляться? Мэн Яо улыбается гораздо искреннее. — Нет, — он кивает. — Я узнал вас, господин Лань Сичэнь. Во многом — из-за ленты. Сичэнь трогает свой лоб, но там ничего нет. Он чувствует, как его дыхание замедляется. — Я забрал её, — извиняющимся голосом произносит Мэн Яо, а потом задирает рукав серой рубашки. Сичэнь думает, что вот теперь можно и умереть. Лента осторожно обмотана вокруг запястья юноши — слишком тонкого, слишком маленького — из ветра и грёз сотканный, — и тот вдруг перестаёт улыбаться, заметив, как бледнеет Сичэнь. — Простите, — он неуверенно касается ленты, и Сичэнь едва сдерживает острое желание застонать от ужаса. — Но ваши фотографии по всему городу развешаны. Лента… лента слишком бросается в глаза, мне жаль. Сичэнь думает: момент, когда дядя узнает о том, что едва ли знакомый мне человек перевязал своё запястье моей лентой, будет последним моментом в моей жизни. И слава богу. Он бы не смог пережить это ужасное чувство стыда внутри себя — стены давящие, кусты роз с шипами по сердцу и лёгким, — и не хочет даже сейчас. — Я понимаю, — справившись с нахлынувшими чувствами, медленно проговаривает Сичэнь. — Это… очень ценный предмет для моей семьи. Мэн Яо кивает. На его лице — цельнометаллическое упрямство и решимость — стены головой пробивать, — и Сичэнь практически готов к его следующим словам, но всё равно дрожь пробирает до костей: — Я обещаю бережно с ней обращаться, господин Лань. Я верну вам её в целости и сохранности, как только вы сможете ходить. Сичэнь устало улыбается ему. Внутри всё кричит в панике, переворачивающей внутри достигнутое с таким трудом спокойствие. Он трёт переносицу, стараясь сдержать дрожь от мысли, что его лента попала в руки к другому человеку — он его даже не знает, ради бога! — но потом огонёк облегчения зажигается внутри. Об этом никто не узнает — и Мэн Яо спас ему жизнь. — Как ты смог вытащить пулю? — желая перевести тему, спрашивает Сичэнь. — Не похоже, что ты занимаешься целительством. — Я и не занимаюсь, — усмехнувшись, отвечает Мэн Яо. Он подтаскивает стул к кровати и, перевернув так, чтобы можно было положить на спинку скрещенные руки, усаживается на него. Край ленты выглядывает из рукава. — Я не маг даже, так, обычный человек, — он с сожалением вздыхает. — Но из-за места, где я вырос… мне часто приходилось видеть, как люди вытаскивают предметы и штопают друг друга. Просто запомнил. — Запомнил, — ошеломлённо повторяет Сичэнь, удивлённый и поражённый. — Нужно иметь очень хорошую память. Мэн Яо неуверенно улыбается — что-то негаснущее есть в его глазах, что-то — облака, плёнка фотокамер, ровная полоса моря вдалеке, — но Сичэнь не может разобрать, что это. — Откуда у тебя были нитки и иголка? И щипцы, — он качает головой. Мэн Яо переплетает пальцы и отвечает: — Что вы, у меня этого не было с собой. Мне повезло, что у вас не было серьёзного кровотечения, так что я просто осторожно донёс вас до этого заведения, прежде чем заняться всем. Сичэнь — наощупь, неуверенно, — касается своих воспоминаний. Он не помнит, истекал ли он кровью перед тем, как потерять сознание. Наверное, это имеет смысл. Но он — Мэн Яо, — такой маленький, каким образом он смог?.. — Но почему ты вообще спас меня? — Сичэнь качает головой. — Ты немаг и даже не целитель. Мэн Яо удивлённо смотрит на него — драпировка чего-то умоляющего и сожалеющего на радужке глаз — моргнуть — и лишь удивление и остаётся в его взгляде. — Почему я не должен был? — спрашивает он. — Я много слышал о вас и… Когда предложение обрывается, Сичэнь понимает, что что-то не так. Мэн Яо напрягается, обращаясь в слух — превращение в человека, повидавшего достаточно, — и потом медленно встаёт со своего места, не сводя глаз с двери. Сичэнь, наконец, тоже слышит шаги. — Мне жаль, — торопливо произносит Мэн Яо, перед тем как быстро расстегнуть рубашку и скинуть её с одного плеча. Сичэнь моргает. Сначала — непостижимый стыд заполняет горло льдом. А потом ошеломление. Потому что вся ключица Мэн Яо — и вниз, и к плечу, — сплошной шрам. Бледный, не слишком выделяющийся, но он есть. Он распускает волосы и отчаянно лохматит их на голове, а потом — резкий поворот, — слегка кусает себя за плечо. Сичэнь не уверен, что хочет знать, что происходит. Мэн Яо кусает ещё раз, морщась от боли — судорога волной по лицу, — и потом раздаётся стук в дверь. — Мой драгоценный Яо, — раздаётся сладкий голос, — ты всё ещё не изменил своего решения? Сичэнь хмурится. Что за чертовщина?.. Мэн Яо посылает ему ещё один извиняющийся взгляд — подснежники и ландыши в тени среди грязи, — а потом стаскивает рубашку с плеча ешё ниже, вновь кусая себя. Зачем, хочет спросить Сичэнь. — Мэн Яо, — гораздо менее тепло повторяет мужской голос. — Ты не смеешь игнорировать меня. Того пробирает дрожь — Сичэнь прекрасно видит это. — Простите, господин, — неожиданно спокойным, даже игривым голосом, произносит Мэн Яо и, встав так, чтобы Сичэня было незаметно, открывает дверь. Тот представляет, как он выглядит. Растрёпанный с искусанными — им самим — плечами, в расстегнутой рубашке, губы — вишнёвый сок. Стыд вновь пробирает до костей. Сичэнь отчаянно жалеет о каждом решении в своей жизни. Он так хотел жить, но сейчас — видит бог, — он мог бы умереть от стыда на месте без сожалений. — Мой драгоценный Яо всё-таки решил взять себе клиента, — говорит мужчина, не пытаясь пройти дальше. — Какая жалость, что ты не желаешь делить постель со мной. — Господин, я бы не посмел осквернять вас своим неумением, — Мэн Яо звучит виновато. Сожалеюще. — Я… хотел бы вернуться к работе, если вы не против? Сичэнь улавливает дрожь в его голосе — едва заметную, как солнечные зайчики на потолке по утру, — и принимает стоическое решение. Сгорел сарай — гори и хата. — Мэн Яо, — понизив голос и добавив туда пренебрежения, произносит Сичэнь. — Ты собираешься вернуться? Мужчина остаётся доволен и говорит: — Он уже идёт. Иди, Мэн Яо, я тобой сегодня доволен. Дверь закрывается. Постепенно раздаются шаги и всё затихает. Сичэнь прячет лицо в руках, чувствуя как горит вся кожа — и уши — словно пожар обнимает его и лижет беззастенчиво и голодно. — Спасибо, — дрожащим голосом, произносит Мэн Яо. — Боже, блять… Его сотрясает дрожь. Он поворачивается к Сичэню, и его щёки алеют закатным небом. — Простите, — вновь говорит он, его голос тихий и пропитанный влагой сожаления. Сичэнь смотрит на него, не позволяя себе уткнуться взглядом в рубец на его коже, и прочищает горло. — Что ж… это было… — Ужасно, — соглашается Мэн Яо, натягивая рубашку на плечо и поправляя одежду. — Думаю, нет смысла теперь объяснять, куда вы попали. Он расчесывает волосы, собирая их в хвост, и садится обратно на стул, собранный и ничем не показывающий, что ему было неприятно. Сичэнь видел, как его на крошечное мгновение перекосило — прямо перед открытием двери. Мэн Яо молчит несколько мгновений, рассматривая свои запястья, а потом ровным голосом произносит: — Завтра рано утром мы покинем это место. Сичэнь хочет спросить — ты занимаешься таким? Сичэнь хочет спросить — как ты здесь оказался? Сичэнь хочет спросить — ты в порядке? Но вместо этого он слегка неловко указывает на плечо Мэн Яо: — Должно быть, сильно болит. Кусать себя довольно болезненно. Глаза Мэн Яо — изнутри солнечным светом — ни фотоплёнка, ни все чудеса мира — вот что истинная красота. — Немного, — помолчав, признаётся он. — Но это всё ещё лучше, чем… Мэн Яо не договаривает, и Сичэнь — стыд в щёки поцелуями, — даже рад этому. — Отдыхайте, — говорит он, поднимаясь. — Я принесу немного супа через несколько часов. Сичэнь с благодарностью кивает. /// К концу вечера у него поднимается температура. Лихорадка — по всему телу. Озноб и жар. — Это плохо, — бормочет Сичэнь, когда Мэн Яо обеспокоенно касается его лба прохладной ладонью. Тот поджимает губы. Всякое беспокойство — на ключ, что в море броском. — Мы останемся здесь, — мягко говорит он, — пока вам не станет лучше, господин Лань. Тот чуть качает головой. — Мы не можем, — хрипло отвергает он эту идею, — не после того, что… я видел. Мэн Яо чуть бледнеет — в тусклом освещении он кажется совсем эфемерным, — но не спорит. — Я не… — он хочет что-то сказать, но потом качает головой. Совсем слегка — с горечью. — Неважно. Мы должны остаться. Если мы сейчас отправимся куда-то, ваша рана раскроется, и на этот раз будет… проблематично зашить её. Сичэнь закрывает глаза и под веками — фейерверки и мутные разноцветные пятна. Он думает о своём брате. О своём отце. О матушке. О том мальчике, который никогда не вырастет, никогда не влюбится, никогда не будет счастлив. — Разве та женщина не сказала, что мы должны уйти завтра? Мэн Яо смеётся, совсем не удивленный, что Сичэнь слышал. — Она говорила это четыре дня подряд. Не волнуйтесь, господин Лань, ещё немного она подождёт. Четыре дня. Сичэнь открывает глаза. Вся эта комната — сосредоточение пыли и печали, запрятанной по углам, затаившейся тоски и скорби, что пропитывает стены. Она совсем крошечная. — А ты? — спрашивает Сичэнь хрипло. — Тебе каждый раз придётся?.. Он слабо машет рукой. Мэн Яо успокаивающе улыбается. — Он уехал, — говорит он, и в его голосе нет ничего, кроме утешения — не для себя, но для Сичэня: — Вам не придётся наблюдать такое ещё раз. Сичэнь хочет возразить, что не в этом дело. Потому что этот юноша сделал это для него — поранил себя, до крови прокусил кожу, — но в нём не находится сил. — Это хорошо. Он вновь закрывает глаза, плавая между сном и бодрствованием. — Подожди… — Сичэнь вдруг понимает одну вещь. — Где ты будешь спать? Мэн Яо пожимает плечами. — На полу, — спокойно говорит он. Сичэнь смотрит на него, вспоминая, как его отец говорил: твоя матушка, может быть, и совершила ужасное, но она была добра. — Нет, — он качает головой. — Здесь достаточно места, ты можешь лечь и на кровать. Мэн Яо выглядит ошеломлённым. Вся его маска уверенности трескается — идёт битым пикселем, разбивается волнами о камни, — и он неуверенно качает головой. — Не спорь, — Сичэнь слабо улыбается. — Ты спас мою жизнь, как я могу позволить тебе спать на полу? — Но я… — бормочет Мэн Яо, — я слишком… Сичэнь может предположить, что он хочет сказать, но слишком стыдиться — в конце концов, он не слепой. — Залезай, — Сичэнь двигается к стене, игнорируя вспыхнувшую боль в животе и то, как его голова звенит тысячей колоколов. Мэн Яо сдаётся. Они засыпают, спина к спине, пока за окном тихо поёт ветер — и птицы вторят ему. /// На следующее утро Сичэнь просыпается первым и, ещё сонный, смотрит чуть вниз. Умиротворённое лицо Мэн Яо — лбом в его грудь. У него чуть трепещут ресницы, такие густые, такие длинные. Рука Сичэня лежит на его спине. Он тупо пялится на юношу в его — боже милостивый, — руках, перед тем как чувствует, что его лицо горит. Сначала лента, теперь это. Мэн Яо чуть шевелится, и Сичэнь в ужасе ждёт, что он откроет глаза. Этого не происходит. Он всё ещё дышит глубоко и размеренно. Его дыхание — горячее лавы, — касается груди Сичэня, и тот вдруг осознаёт, что до сих пор не убрал свою руку с его спины — с его талии — с него вообще. Господи, если сейчас обрушится потолок, жизнь будет прекрасна. Сичэнь медленно отодвигается к стене. Кровать предательски скрипит. Он замирает, не моргая и не дыша. В горле появляется комок — криком мысль в голове — кошмар, кошмар, кошмар. Но Мэн Яо не просыпается, его голова всё также наклонена чуть вниз, и он всё также обнимает уголок одеяла, подтянутое к его лицу. На мгновение — взмах крыльев бабочки — где-то ветер в спираль, — Сичэнь чувствует желание притвориться, что не просыпался. Может быть, Мэн Яо сильно мёрзнет по ночам, и Сичэнь… Он закрывает глаза, через мгновение вновь засыпая. /// Через три дня Сичэнь впервые слышит, как Мэн Яо называют сыном шлюхи. Его лицо не меняется, он по-прежнему вежливо отвечает на просьбу принести новую порцию вина — ни дрожи, ни малейшей ряби в улыбке. Сичэнь не задаёт вопросов, потому что Мэн Яо поджимает губы, когда они остаются наедине, и это единственный признак, что это — грязные слова, грубые жесты, неприличные комментарии — издёвки реками, — задевает его. — Мы отправимся завтра, — сообщает он вечером, складывая в сумку некоторые вещи. Рюкзак Сичэня с книгами стоит рядом. — Не думаю, что сегодня вам удастся поспать, господин Лань. Тот кивает. Магия сращивает ткани, а лихорадка уже почти сутки как отступила. Мэн Яо поднимается, меняет ему повязку, осторожно нанося заживляющую мазь, и чуть щурится. Потом вновь возвращается на пол. — Мэн Яо, — зовёт Сичэнь, наблюдая за юношей, бережно складывающим алый платок в сумку. — Сколько тебе лет? Тот на мгновение напрягается — как от хлыста или пощёчины, — но потом всякое напряжение покидает его тело, когда он отвечает: — Девятнадцать. — Я на два года старше, — задумчиво произносит Сичэнь. — Послушай, я думаю, что тебе нет нужды называть меня так… формально. В конце концов, ты спас мою жизнь, и… Он давится словами, когда Мэн Яо заправляет прядь волос за ухо — ничего необычного, кроме края чёртовой ленты на его запястье, — и смотрит на него в ожидании. И моя лента — на твоём запястье. Господи, дядя точно поймает сердечный приступ, если узнает. Сначала убьёт его, Сичэня, а потом умрёт сам. — И мы близки по возрасту, — так и не говоря про ленту, добавляет Сичэнь. — Поэтому ты можешь называть меня Лань Сичэнь, что думаешь? Мэн Яо неуверенно смотрит на него — угольки тлеющего недоверия, — а потом медленно качает головой. — Не уверен, что это подходит, — отвечает он со смешком. Чуть горьковатым, словно в воздухе растерли полынь. — Я здесь, а вы там. Вы маг, а я… Мэн Яо качает головой вновь. — Какая разница, где ты родился? — тихо спрашивает Сичэнь. — Ты мог бросить меня там. Мог сдать властям. Мэн Яо, за последние годы я не встречал никого добрее тебя. Тот смотрит на него пустыми глазами. Слишком пустыми, чтобы этот взгляд можно было считать настоящим. — Сын шлюхи, называющий наследника семьи Лань, на "ты"? — Мэн Яо улыбается. Та самая вежливая — выскобленная до сияния идеальности — щепотка уважения, крохи почтения, — улыбка, которую он обычно дарит людям в борделе. Сичэнь чувствует лишь печаль — и фантомное эхо боли, ещё не расправившей крылья. — Твоя мама, думаю, была прекрасной женщиной, — говорит он мягко. — Мы не всегда выбираем, где родиться и кем вырасти. Иногда всё решают за нас другие люди. Обстоятельства. Это не делает тебя недостойным. Мэн Яо вновь качает головой. Не из-за упрямства — из-за смирения с собственной малозначимостью. Он спас твою жизнь. — Моя мама… — Сичэнь открывает рот. Слова кажутся тяжёлыми и солёными. Он даже не имеет права рассказывать о ней, не немагу, не кому-то, кого он знает всего лишь два дня. (но однажды она ему говорила: — а-хуань, иногда нужно делать шаги первым. иногда — этот шажок словно падение в бездну без уверенности, что тебя поймают. не бойся однажды прыгнуть. а если тебе очень страшно — разбегись посильнее. и теперь — годы тоски, ищущей пристанище в его груди в похоронных лентах и печальном небе, — он понимает её) — Моя мама... — Сичэнь не разговаривал на эту тему ни с кем. Однажды — с братом. Они пытались, но не могли найти слов. — Тебе не нужно себя заставлять, — что-то расплавляется в глазах Мэн Яо, как солнце, прикасаясь поцелуем к рекам и океанам перед уходом. — В конце концов, я тебе чужой человек. — Она говорит, что иногда нужно прыгать, — Сичэнь смеётся. Больше для того, чтобы придать себе уверенности. — Моя мама — убийца, Мэн Яо. Эти слова повисают в их маленькой комнатке словно натянутая струна — а потом оседают золочёной пылью. — Мой отец женился на ней, чтобы уберечь от её от смерти. Она убила трёх человек. Мэн Яо не выглядит так, словно собирается его жалеть — но он выглядит сочувствующим и не обвиняющим. — Ты знаешь что-нибудь о магическом мире? Ну, кроме того, что рассказывают по телевизору и пишут в интернете, естественно. — Совсем немного, — Мэн Яо едва заметно улыбается. — Мне достаточно знать, что не все вы злые. Как и не все немаги добрые, должен заметить. Сичэнь кивает. Он чуть двигается в сторону, легко похлопывая по месту рядом с собой. Мэн Яо заметно колеблется, но вновь уступает. Он усаживается на кровать, слегка заворачиваясь в одеяло, и Сичэнь невольно — порыв весеннего ветра — равнины в зелени, реки в пробуждении, — улыбается. — Моя мама сновидица, — говорит он. Впервые произносит это слово, связывая его со своей матушкой не в мыслях, но вслух. Мэн Яо не двигается, поглядывая на него с чуть неясным любопытством. — Мало кто любит сновидцев. Это такие маги, которые способны нагрезить… что угодно. Вытащить из своего сна то, что пожелают. Но иногда… иногда они не могут этого контролировать. Сичэнь рассказывает: его матушка скрывала в себе эту силу, носила внутри и не позволяла никому узнать — коснуться так глубоко её сердца, чтоб она смогла довериться, — но жизнь была жестока. кто-то увидел её. её кошмар. как кошмар в момент пробуждения — на волю из пустоты, сотканный из боли и темноты её сознания. кто-то увидел — и рассказал ещё двум людям. она не могла рисковать — она только-только выпускалась из академии, у неё были планы, она не могла — не могла — а потом они напали на неё. один из магов разума попытался проникнуть в её голову и сломать. она рухнула в сон, а когда проснулась было поздно — ночь сняла свою вуаль, и три мёртвых человека — виновных — сичэнь ненавидел их, — лежали у её ног. никто не верил, что они напали на неё — никто не верил сновидице, незарегистрированной, скрывающейся, с кровью на руках. — Мой отец любил её, — говорит Сичэнь с печальной улыбкой. — Как глава нашей семьи, он взял её в жёны, чтобы никто не смог наказать её. Не смог сделать с ней… ужасные вещи там, куда её отправили бы. Мэн Яо касается его плеча — мягкость сплошная, никакого обвинения, — и гладит, пока Сичэнь не расслабляется. — Ты… тоже сновидец? — спрашивает он неуверенно. — Или твой брат? Сичэнь качает головой. — Нет, — он вздыхает. — Конечно, меня держат под прицелом, но она никогда не чувствовала во мне сновиденья. Думаю, она была этому рада. Мэн Яо слабо улыбается ему — достаточно, чтобы дать понять, что он на его стороне. Прислоняется головой к его плечу. Странно, но это дарит утешение. — Я уверен, что она тобой гордится, — тихо произносит Мэн Яо. — Моя мама тоже старалась изо всех сил. Они разговаривают всю ночь — чёткость вещей обретает мягкость, блюрится по краям — мнимая расплывчатость, словно одна секунда длится вечность. Мэн Яо рассказывает о том, как его матушка попала в бордель. Потом — о своём обучении. О Юньпине, где расцветают лилии в самых неожиданных местах. О многоэтажках, которые иногда складываются карточными домиками, и люди высыпают из них, похожие на отчаявшихся муравьёв. Его речь льётся — не светом, но плавной мелодией, в переплетении надежды и тоски, — без точек — всё в запятых, — и Сичэнь рад, что послушал её совет. Прыгай. И если страшно — разбегись посильнее. /// На улицах шумно. Из громкоговорителя доносится равнодушный женский голос: — ...убиты глава семьи Лань и его жена. Просьба любому, кто видел их сыновей, сообщить властям. Лань Сичэнь никогда не думал, что дважды почувствует, как тонкая леска разрывает его изнутри. Опутывает его сердце — лёгкие — рёбра. Словно если он откроет рот, оттуда польётся кровь. Мэн Яо обеспокоенно смотрит по сторонам, натягивая капюшон толстовки чуть ниже, а потом осторожно — робкая нежность, — берёт Сичэня за руку. Конечно, им нужно бежать, думает Лань Сичэнь равнодушно. Он и так послужил причиной проблем Мэн Яо — сбежавший из борделя с магом, с главой семьи Лань, — и ему, наверное, не терпится уйти в безопасное место. Но он не может пошевелиться. Слова — смерти — омывают его изнутри хлоркой, ядом, болью. Она терзает его изнутри как голодный пёс. Сичэнь не уверен, что может сейчас дышать. — Пойдем, — мягко зовёт Мэн Яо. — Тебе нужно время. Мы спрячемся на окраине на время. Ты не торопишь меня? Почему? Мэн Яо петляет среди улочек, так и не отпуская дрожащих и горячих пальцев Сичэня, пока они не достигают окраины Юньпина. Маленькие неуютные дома — мрачные зубчики расчесок. Поломанные, погружающиеся в землю. Кое-где нет ни окон, ни дверей. Заброшенные, но хранящие в себе воспоминания о времени, когда в их стенах раздавался смех и проливались слёзы. Мэн Яо ещё раз оглядывается. На улицах пусто и не похоже, что здесь кто-то живёт. Сичэнь думает о своей матушке. О её нежных руках и звонком — перелив колокольчиков, — смехе. О том, как она иногда приносила ему из снов безделушки. Он должен был увести её. Должен был остаться. И всё же — он сбежал. — Шшш, — Мэн Яо осторожно сажает его на изломанную кровать, — послушайте… Он опускается на пол и берёт руку Сичэня в свои. Его ладони маленькие и тёплые. Он мягко гладит его, растирая кожу. — Лань Сичэнь, — зовёт Мэн Яо, — я здесь. Вы… Ты можешь плакать, иначе эта боль разорвёт тебя изнутри. Сичэнь поднимает на него глаза — воспалённые и больные — прогорклая боль в царапины горло от невозможности сказать хоть что-то, — и шепчет: — Она умерла. Они оба. Их больше нет. Ему кажется, что ветер — немилосердное, жестокое чудовище — приносит её смех сквозь время. Мэн Яо не отворачивается, лишь чуть кивает. В его глазах — светлячки сочувствия и понимания. Он поднимается на ноги, не отпуская руки Сичэня, и обнимает его. И тогда он плачет впервые за долгие годы. Мэн Яо прижимает его к себе, гладя по волосам — утешение и просьба — оплакивай, кричи, тоскуй, — и что-то бормочет мягким голосом, едва слышимым. Огонь отчаяния и потери пожирает Сичэня изнутри. Он не был готов потерять их. Можно ли быть готовым к смерти тех, кого любишь? Никогда. Даже когда его голова начинает болеть, а глаза щипать, он не может остановиться. Он хотел бы спасти их. Он хотел бы услышать, как его мама смеётся, и весна любовно вплетает солнечный свет в её волосы. Не было никого красивее неё. Она и была — красотой в её чистом проявлении. А теперь её не было. Сичэнь засыпает, изнеможденный болью и скорбью, в руках Мэн Яо, даже не замечая этого. /// Как встретиться со смертью? Осознай, что она всегда рядом. /// Сичэнь пробуждается из-за стонов. На мгновение он чувствует себя сбитым с толку — и слегка смущенным. Может ли быть, что… Потом звук повторяется, и он похож на плач. Его собственные глаза горят, словно в них песок и соль, и на мгновение Сичэнь думает притвориться, что он спит. Ему нужен отдых. — Пожалуйста… Сичэнь ругает себя за одну лишь мысль оставить кого-то среди кошмаров — липкого гуталина подсознания, — и откидывает одеяло. Конечно — конечно, — Мэн Яо лежит на полу, завернувшись в собственное одеяло и дрожит. Сичэнь касается его плеча, осторожно поглаживая, чтобы он не усилить ощущение реальности кошмара изнутри. Изнутри. Он колеблется. Есть один верный способ вытащить Мэн Яо из кошмара — проникнуть в его разум, в его сон, хрупкий и пожирающий, и разбить эту картинку. — Мэн Яо, — тихо зовёт Сичэнь, — проснись. Он не станет этого делать. Не без его разрешения. — Всё хорошо, ты в безопасности, — продолжает он, опуская руку на его спину и поглаживая круговыми движениями. Мэн Яо слишком худой. — Тебя никто не тронет, всё будет хорошо, — Сичэнь слегка вздыхает. Он не может вспомнить, спал ли Мэн Яо рядом с ним по-настоящему всё то время, что они проводили в одной кровати. Только тот единственный раз — наклоненная голова, что почти на его груди, — и всё. А потом Сичэнь замирает. Сердце пропускает удар. Луна выходит из-за облаков и серебро её света падает на лицо Мэн Яо. Освещает тусклым его болезненное выражение лица, нахмуренные брови. Сичэнь не может выдохнуть, и его пальцы замирают на его плече. Этого не может быть. Мэн Яо вздрагивает — его голова дёргается, — и Сичэнь чувствует страшную дрожь. Из его носа течёт чёрная густая жидкость. Атер. Первый признак — первый признак — нет это не может быть правдой это ложь такого не должно было случиться только не этого почему почему почему Сичэнь убирает руку и поднимается. Ему кажется, что его сдавливает тяжёлый пресс. Ещё мгновение — и его ребра раскрошатся. У него кружится голова, но он не может отвести от Мэн Яо взгляда. Сновидец. Я обычный человек, господин Лань. Он соврал. Он соврал — сокрыл самую страшную правду о себе. Сичэнь должен сейчас же проникнуть в его голову, подчинить волю и как можно быстрее добраться до Цинхэ. До Гусу. До резиденции в округе Лицзян. Передать под трибунал, немедленно. Но он смотрит на него — длинные ресницы, бледные губы, совсем крошечный, — и не может себя заставить. Он сновидец. Сичэнь тяжело оседает на пол, прислоняясь спиной к деревянному каркасу кровати. Его сердце стучит где-то в горле. Может быть, если он его выплюнет, станет легче. Мэн Яо перестаёт дрожать ещё через десять минут, расправившись с кошмаром — со сновиденным, с грёзами, — и он расслабляется, проваливаясь в более спокойный сон. Сичэнь провел столько дней рядом со сновидцем, с незарегистрированным сновидцем. — Почему это важно? — спрашивает тишина голосом его матушки. — Он спас твою жизнь и сбежал с тобой из борделя. Он никогда не думал навредить тебе. Сичэнь моргает. Неважно. Мэн Яо — он спас его, скрыл, сбежал с ним, приносил еду, обрабатывал рану, утешал весь вечер, он лишь живой человек. Сичэнь сглатывает. Почему это должно быть важно? Почему он должен беспокоиться, что Мэн Яо опасен? Облегчение — потопом в груди. Это неважно — совершенно. После того, как они доберутся до Цинхэ, Сичэнь позволит ему уйти. Он не станет раскрывать, что Мэн Яо — сновидец. Он отпустит его и унесёт его тайну с собой в будущее. Он никогда — никогда, — не окажется в лаборатории. Не после того, как обрёл свободу. /// Утром Мэн Яо готовит им обоим завтрак. Чуть более уставший и бледный, чем обычно. Сичэнь задаётся вопросом, как часто он мог грезить с тех пор, как — Как ты жил все эти годы среди людей? — Вам лучше? — спрашивает Мэн Яо, протягивая ему небольшую плошку супа. Сичэнь улыбается, кивая. — И я думал, что мы перешли на ты, — мягко замечает он. — Не надо этой вежливости. Мэн Яо рассматривает его — без любопытства, но с чем-то более глубоким, — а потом кивает. — Лань Сичэнь, — произносит он, и боже, это звучит ужасно — прекрасно — мягко. Сичэнь дарит ему улыбку и впервые видит, как Мэн Яо улыбается ему — доверительная нежность, — мякоть под сталью, — и на его щеках появляются ямочки. Сичэнь подвисает на короткое мгновение, пронзенный и ошеломлённый. Это неважно. То, что ты сновидец — это неважно. — Теперь я официально, — произносит Сичэнь, и его голос падает, — знаю, что я не сновидец. Мэн Яо вздыхает. — Ты… ты ненавидишь их? — Нет, — не задумываясь, отвечает он. — Моя мать убила, и я, возможно, не могу верить, что она… она сделала это случайно. В конце концов, она никогда не говорила со мной на эту тему. Мэн Яо качает головой, отпивая из кружки с разбитой ручкой мутный чай. — Но если бы за ней пришли, — продолжает Сичэнь и чувствует, как сердце — тяжёлым камнем вниз. — Я бы защищал её. Если бы оказалось, что она специально убила их… я бы защищал её, потому что она моя матушка, потому что я люблю её. Была. — Ты встречал других сновидцев? — практически небрежно спрашивает Мэн Яо. Сичэнь вспоминает, как Лань Цижэнь повторял ему: никогда не лги, ложь — худшая рана, которую ты можешь нанести людям. Иногда он чувствует: ложь способна оставить неизгладимые раны. Иногда — — Да, — он чуть морщится. — Как маг разума я видел. В нашем лагере есть один, Янь Чжэнмин. Он… своеобразный человек. Однажды мне пришлось подавить его сны. Это была ночь, когда отец Чжэнмина погиб в огне. Чжэнмин не знал — не знал, что он был сновидцем. Потому что и его бабушка, и его отец погибли в один день. И его грёзы превратились в самых ужасных монстров. — Почему? — глухо спрашивает Мэн Яо. Сердце Лань Сичэня — бездонный колодец, где от каждого слова — камешки сверху, — расходятся волны боли. — Янь Чжэнмин не знал, что он сновидец. И узнал об этом самым жестоким образом, — он замолкает, вспоминая, как столкнулся с тем юношей в его сознании. Всё горело. С неба — крошечные стальные самолёты — птицы — кровь. Жуки и монстры, выползающие из-под земли. — Помоги мне, — сломленно прошептал Чжэнмин, и его отчаяние отразилось взрывами. Сичэнь прикрывает глаза. — Я не дал им забрать его, — говорит он тихо. Суп остывает в его руках. — Они хотели, но Чжэнмину было всего шестнадцать. — Разве он не мог нанести вред? — спрашивает Мэн Яо резко. — Он принёс в настоящий мир из снов такие ужасные вещи. Ты боишься. Ты боишься себя — и за себя. — Но он был ребёнком, — Сичэнь потирает лоб, забыв на мгновение, где его лента. — Из лабораторий возвращаются поломанными, Мэн Яо, и мой отец не хотел этого для своей возлюбленной. Но чем она отличается от других сновидцев, не выбиравших, с чем внутри родиться? В ответ раздаётся лишь неуверенное: — Кто бы защитил всех в лагере, если бы он… — Кто бы защитил его? — Сичэнь тихо смеётся, вспоминая то время, два года назад. — Я провёл с ним около месяца, перед тем как он научился относительно нормально контролировать себя. Мэн Яо поднимает на него удивлённый взгляд, и за радужкой глаз — зеркальное отражение того страха, с которым просыпался первые дни Янь Чжэнмин. — Это больно, наверное? — спрашивает он. — Такие грёзы. И проникать в их сознание. Сичэнь задумчиво помешивает суп в плошке. За окном — солнце льётся дождями янтаря. — Сновидцы страдают, когда не могут грезить. Подавляемая магия сновиденья выливается из них чёрной жидкостью, атером. Иногда его становится так много, что они умирают во сне, захлебнувшись им. Мэн Яо не вздрагивает, не отводит взгляда — ясные глаза — штиль — ветер мурлычет тёплую песенку на крышах. Сичэнь знает, что он умеет притворяться лучше всех. Притворяться не собой. — А проникать в разум, — он морщится, — в целом, ничего страшного в этом нет. Сильные маги могут выкинуть любого мага разума из своего сознания. Это да, это больно. Магия разума — стрела на натянутой тетиве. Она пробивает сознание и можно увидеть всё, что пожелаешь в любой голове. Мечты. Тайны. Мысли. Прошлое. Обнажённое, горящее сознание. Можно изгнать кошмары, можно принести их. Любое сознание — мягкий пластилин, податливая глина. Лепи, что пожелаешь. Мэн Яо чуть приоткрывает рот, обеспокоенный, — слова в горле, на языке чуть горьким, — а потом спокойствие вновь набегает на его лицо. — Вот как. Сичэнь ловит собственные слова, обрывая им крылья, и чуть улыбается. — Я не лезу в чужую голову без разрешения, если ты этим обеспокоен. Мэн Яо удивлённо смотрит на него — рябь волнения кругами на воде, — а потом слабо улыбается в ответ. — Я тебе верю. /// Мэн Яо открывает карту на телефоне, и они два часа обсуждают, куда идти и какой дорогой. Сичэнь на мгновение думает о резиденции семьи Цзян, перед тем как вспомнить, что там сейчас никого. Цзян Фэнмянь и Юй Цзыюань погибли за сутки до нападения на Гусу. Все они — потеря за потерей. — Может быть, — медленно говорит Сичэнь, рассеянно потирая переносицу, — мне не нужно в Цинхэ. А сразу в Лицзян. — Это четыре с половиной сотни километров, Сичэнь, — Мэн Яо хмурится, — до Цинхэ… не меньше, конечно. Нет других поселений? Сичэнь сканирует карту взглядом. Линьцан не ближе, но опаснее — магическое поселение было атаковано месяц назад и земли строго охранялись. — Есть, — со вздохом произносит Сичэнь, — но часть из них подверглась атаке, а часть — слишком мала. Я думаю, нам нужно в Лицзян. Мэн Яо критически смотрит на карту, явно не слишком обрадованный идеей добираться пять сотен километров пешком. — Мы поймаем машину, — говорит он в итоге, хмурясь, — думаю, что хотя бы часть пути мы таким образом преодолеем. А спать… Сичэнь и Мэн Яо переглядываются. Да, в отелях слишком опасно — лицо Сичэня — красная тряпка, сигнал "опасность", — везде и всюду. Он до сих пор не поправился до конца. — Я найду палатку, — произносит Мэн Яо, — может быть, быстро доберусь до центра Юньпина. Сичэнь знает: никуда он не пойдёт; он будет грезить. /// Они спят в палатке — Мэн Яо невозмутимо приносит её к вечеру, и Сичэнь подавляет больной вздох, — в лесах, пробираясь к Хуанхэ, стараясь не выпускать из виду трассу S222. Сичэнь не пытается больше разговаривать о сновидцах. Вместо этого они обсуждают всё подряд. Мэн Яо остроумен и твёрдо стоит на своих убеждениях, и Сичэнь уважает его за это. Они говорят о политике — о городах-невидимках, о поселениях, о начале войны, что похоронной лентой через года и пепел, — о литературе, о музыке. Мэн Яо расслабляется и открывается. Он смеётся, закрыв рот ладонью, когда Сичэнь пытается постирать свою одежду, и она рвётся у него в руках. — Господин Лань такой сильный, — дразня, произносит он, — хорошо, что это не последняя одежда у нас. — Мэн Яо, — Сичэнь напускает важности, скрывая собственное смущение за сердитостью, но тот не покупается. Его смех звенит — ручейки по весне, капель с крыш, — и он мягко перехватывает из рук Сичэня несчастную рубашку. У него чуть холодные пальцы. — Стираю одежду в реке, — Сичэнь вздыхает. Мэн Яо фыркает. Они на самой окраине леса. Воды здесь — зеркальная чистота. Она похожа на ртуть, когда солнце игриво целует её. — У тебя пальцы холодные, — Сичэнь перехватывает руки Мэн Яо, чуть растирая. Тот замирает — не испуганно, но пораженно, — перед тем, как расслабиться. В первые дни он напрягался. Возможно, раньше его трогали с подтекстом на что-то. Сичэнь не хочет думать, сколько раз такое случалось. — Я легко мерзну, — признаёт Мэн Яо. — Давай, всё. А то мы застрянем здесь на ночь. Сичэнь не спрашивает, куда тот уходит по ночам, когда думает, что Сичэнь спит. Почему возвращается рано утром, делая вид, что не спал в другом месте. Делая вид, что не видел ни разу чёрной жидкости на его одежде. Несколько раз они едут на машинах, пока Мэн Яо красиво и ловко рассказывает придуманную историю о себе и своём брате. У него невинное лицо, ямочки на щеках — ими можно покорить всех, — и спокойный, тёплый голос. Несколько раз Мэн Яо предлагает отдать ленту обратно — бережным белым на запястье, — но Сичэнь отказывается. — Она у тебя в безопасности так, — объясняет он. Глупая, пронизанная белыми нитками ложь — и чистейшая родниковая правда, потому что сейчас так безопаснее. Потому что Сичэнь не боится отдать её ему — даже если временно. Однажды, на восьмой день пути — где-то около уезда Наньцзянь, — они останавливаются на окраине, где в результате войны был выжжен кусок земли — и вновь засажен деревьями магами земли. Мэн Яо разводит костёр, пока Сичэнь раскладывает их вещи уже в установленном порядке. Не вытаскивать одежду. Не доставать книг. Не использовать то, что долго убирать. Два дня назад им пришлось собираться за четыре минуты, потому что их нашли. — Сичэнь, тебе снятся сны? — вдруг спрашивает Мэн Яо. Тот думает: ты готов поговорить об этом? — Всем снятся, Мэн Яо, — спокойно отвечает он, доставая два пакетика с сухим супом. Хочется нормальной еды, но пока они не доберутся до Лицзян, об этом можно только мечтать. Мэн Яо кивает. Молчит — мысли клубком пряжи вьются, сворачиваются, переплетаются, — а потом говорит: — Когда я был младше, мне снилось, как ты меня убиваешь. У тебя был меч, древний такой, красивый. Я понял, что это был ты только когда встретил. Сичэнь подвисает с чайником в руках. Ему тоже снилось такое. Много чего снилось — витражи яркие, красивые, — но потом всё выцвело. — Я видел эти сны тоже, — тихо отвечает он, вспоминая не лица, но чувства. Кошмарную боль по пробуждению — тупая, ржавая — нож под ребра и по часовой, чтоб сильнее, — и попытки понять: это предвестие будущего? Маги любили рассуждать о перерождениях. Века назад говорили, что даже были маги, способные касанием вернуть воспоминания о прошлом, но это — как и сновидцы для большинства людей, — были сказки. — Ты носил золотые одежды, — вспоминает Сичэнь, — а я белые с голубым. Облака, кажется. — По-моему, я натворил тогда дел, — тихо и горько смеётся Мэн Яо. Сичэнь вздыхает. Даже если это правда, даже если их сны — общее полотно прошлого, — осколки воспоминаний, это не имеет больше значения. Они перебирают сны-воспоминания весь вечер. Сичэнь, зачарованный, смотрит, как отблески огня — в глазах Мэн Яо в красивом плавном танце. В нём всё — плавность линий обманчивая, словно фортепианное вступление мягким и обволакивающим. Грабительская темнота разворачивается бархатным ковром и пьет звуки их голосов, обещая разнести по свету. — Если это правда, — Мэн Яо укладывается на траву, поворачивая голову к нему. — Ты бы смог простить меня? Огненные поцелуи на его лице — небрежная штриховка. Сичэнь хотел бы нарисовать его, такого расслабленного, такого живого, с открытым взглядом, с мягким изгибом губ, что колеблется на грани с нежной улыбкой, но знает: никакие фотографии никакие картины ничего кроме святой памяти не передаст этого тихого волшебства. — Я не знаю, — Сичэнь тоже ложится, подложив под голову руку, — но думаю, что да. Тот я — ты любил его? Между ними — одна протянутая рука — можно коснуться кончиками пальцев острых скул, очертить линию лба и почувствовать, как длинные ресницы касаются костяшек почти что щекотливо. — Я думаю, что… — Сичэнь вспоминает, как во сне рисовал его лицо, — что я бы предпочел тебя видеть рядом любым, лишь бы живым. Ты так и не смог нарисовать его правильно. Не потому что не запомнил — но потому что если бы портрет был закончен, это означало бы навсегда отпустить его в путешествие в далёкие земли, где нет места живым. Ты не хотел этого. Не хотел — отпускать. — Это так странно, — Мэн Яо слабо улыбается. Но эта улыбка — настоящая. — Если это правда наше прошлое, я бы хотел, чтобы тот я это услышал. Сичэнь чуть пододвигается ближе, и их лбы практически соприкасаются. — Мы не можем туда вернуться, — тихо говорит он, — и я не услышу там твой голос, и ты не услышишь нужных слов, но сейчас мы здесь, Мэн Яо, и я хочу, чтобы ты знал. Неважно, кто ты и что сделаешь, я постараюсь помочь тебе. И не дам упасть. Тот улыбается шире — ямочки — падать и на обрыве собственное сердце ловить, — и чуть опускает голову. — Я верю, — он закрывает глаза. — Даже если это просто сны, я рад. Он засыпает, и Сичэнь осторожно накрывает его одеялом, подкладывая под голову одну из истрепанных подушек. Взглядом — от прядей волос густых, до длинных пальцев в царапинах. Небо — в серебристых светлячках. Сичэнь хочет верить, что его матушка и отец, что мама Мэн Яо — они спят где-то среди их света, бесконечного и далёкого, и знают: с их детьми все хорошо. /// Они преодолевают около ста пятидесяти километров, когда всё меняется. /// — Я видел, что ты делал! Откуда взялась эта вещь, отвечай! Сичэнь сонно моргает. Ругань продолжается, и он быстро садится, стряхивая сон словно воду. Мэн Яо стоит на коленях. Его волосы — в страшной хватке мужчины, который ударяет его по лицу. Мэн Яо не плачет — но близок к какому-то страшному слому. Блять. — А ты ещё кто? — взвизгивает мужчина, дёргая Мэн Яо за волосы, и его глаза распахиваются в ужасе. Сичэнь задерживает дыхание. У Мэн Яо разорвана рубашка и плечо — огромная глубокая рана. Кровь стекает по руке на траву. А там — миниатюрный голубой зонтик. Почему-то этого хочется истерически рассмеяться. — Отпусти его, — произносит Сичэнь настолько миролюбиво, насколько ему позволяет медленно вскипающее бешенство. Оно разъедает грудь вместе со страхом. Мэн Яо судорожно дышит — быстро, прерывисто, задыхаясь, — и пытается позвать его: — Сичэнь, я не… — Маг! — кричит мужчина, и Мэн Яо белеет. С его лица — краски прочь, — спадают все маски, всё — в осколки, и Сичэнь чувствует, как они впиваются в него, оставляя кровавые раны. Ты будешь в порядке, ты будешь, обещаю. — Мэн Яо, — успокаивающе зовёт он, — всё хорошо, мы выберемся. — Он спал! — мужчина продолжает дёргать Мэн Яо за волосы, и тот всхлипывает. — А потом открыл глаза! И я увидел рядом нож и это! Он истерично указывает на зонтик. Сичэнь поднимает руки, улыбаясь. Он чувствует, как улыбка — дрожащее пламя среди ветров. Он в ужасе. Может быть, это кошмар, от которого просто нужно проснуться. Но его сердце застревает в горле, раненное и стучащее барабанами, в следующую секунду. — Ты тоже маг? — мужчина подносит нож — принесённый из сна, — к горлу Мэн Яо, и тот, кажется, вообще перестаёт дышать. — Не приближайся! — Сичэнь, — вновь зовёт тот, и его голос ломается под конец. У него красные глаза и слёзы — неконтролируемым. Сичэнь опускает руки медленно, и улыбка разлетается бабочками, что доживают последние секунды. Закат всего живого. Мужчина дрожит так сильно, что оставляет на шее Мэн Яо тонкие порезы. Тот пытается двинуться, и Сичэнь так устал. Первое правило, Лань Хуань. Если можешь разрешить конфликт с немагом, не прибегая к магии — сделай это. Нам не нужны жертвы. Плевал он на это. — Я маг, — признаёт Сичэнь, и его взгляд темнеет. Он врезается в сознание мужчины грузовым поездом — сносит всё, отпуская силу поиграть, — и та — резвящийся щенок, — вырывает из головы этого человека всё. Когда его глаза закатываются, Сичэнь срывается с места, подхватывая Мэн Яо. Его руки — тёплым и дрожащим объятием вокруг него. Того колотит. — Прости, что не использовал силу раньше, — шепчет Сичэнь, прижимая его к себе. Под его ладонями — дрожь и кровь. — Я не делал ничего, — Мэн Яо утыкается лбом в его плечо, — клянусь, клянусь, я не… я не делал. Его руки обнимают Сичэня в ответ, и он плачет, содрогаясь. Страх — натянутые нити, разрезающие плоть, — понемногу отступает, неохотно и неспешно, и Сичэнь прижимается щекой к виску Мэн Яо, чувствуя, как бьётся его пульс. Это было близко. — Прости, — говорит Сичэнь, чуть отодвигаясь, и пальцы Мэн Яо в последний раз стискивают его спину. — Мэн Яо, что он увидел? Тот смотрит в панике, в каком-то страшном ужасе — картинки неутешительного будущего перед глазами кинолентой, — и он мотает головой. — Пожалуйста, — тихо произносит Сичэнь, убирая прядь волос ему за ухо. — А-Яо, поговори со мной. Это срывается с его губ бездумно — он катал А-Яо на языке уже пару дней, сладкое и близкое, не зная, имеет ли право звать его так, — и тот вскидывает голову. Сичэнь со вздохом целует его в лоб. Пускай мосты горят. — Я знаю, — просто говорит он. Мэн Яо в его руках замирает — вмерзает в эти два слова всем существом, — и на его лице остаётся лишь ужас. — Что? — вопрос получается задушенным и хриплым. Сичэнь убирает прядь волос за ухо. Где-то лениво разворачивается гром. Скоро пойдет дождь. — Я знаю, что ты сновидец, — повторяет он твёрдо. Мэн Яо качает головой — не в отрицании, а в каком-то тупом непонимании ситуации. Сичэнь знает, как он ненавидит что-то, что не может рассчитать и разложить. Когда что-то идёт не по плану. — Как давно? — тихо спрашивает Мэн Яо и чуть дёргается в его руках. Морщится от раны в плече. — Вставай, — со вздохом говорит Сичэнь. — Обработаем твою рану. Мэн Яо подчиняется, и на его лице страшное несчастье акварелью. Сичэнь находит бинты и антисептик. Мэн Яо не издаёт ни звука, только постоянно рассматривает его с каким-то пытливым любопытством, перемешанным с робкой надеждой. — Я знаю с того дня, когда узнал о смерти своих родителей, — спокойно произносит Сичэнь, прикладывая к царапине на шее Яо вату с обеззараживающим. — Тебе приснился кошмар, и я пытался тебя успокоить. А потом увидел, что из твоего носа течёт атер. Яо вздрагивает. Не то от того, что шею щиплет, не то от того, сколько дней назад это было. — И ты… — он мучительно пытается подобрать слова. С осторожностью — по тонкому льду ходить, зная, что можно провалиться. — И ты ничего не сказал мне. Сичэнь давит вздох. — Что это меняет, А-Яо? — спрашивает он. — Ты спас мою жизнь и отправился со мной в Лицзян, хотя мог уйти после Юньпина. Ты сновидец, но что это меняет? Мэн Яо меняется в лице — керамика и стекло прекрасной маски сползают, — и у него дрожат губы. Он всхлипывает. — Разве я не опасен? — сломленным голосом спрашивает он, и Сичэнь поражается концентрации самоненависти. — Мама всегда говорила, что я… мы несём в настоящий мир только ужас. Мы монстры. Сичэнь тихо смеётся, разворачивая бинт. У него слегка дрожат руки. Ему тоже страшно. — Ты нагрезил тогда всё необходимое, чтобы спасти мне жизнь, не так ли? Мэн Яо не отвечает, но ему и не нужно. — Ты принёс из сна палатку и одеяла. А-Яо, любая магия опасна. Это не делает тебя недостойным жизни, не делает тебя хуже. Сичэнь аккуратно наносит мазь на его шею, а потом методично обматывает бинтом. — Не давит? — Нет. — Если будет, скажи. Всё кажется сюрреалистичным — мазки краски, штрихи слов — правильно-неправильные — и Сичэнь надеется, что сказал достаточно нужного. Что если сейчас отойти — картина будет прекрасна и понятна единым полотном. — Почему ты не вмешался? — вдруг спрашивает Яо. — Не подчинил мою волю. Ты же мог это сделать, я бы даже не почувствовал. — Зачем? — искренне недоумевает Сичэнь. Мэн Яо вскидывает на него горящие глаза — слёзы и ярость, — ураганы в щепки преграды, дома, стены, — и жёстко произносит: — Потому что мы опасны. Я опасен. Сичэнь вздыхает и, чуть наклонившись, вновь целует его в лоб — легко, спокойно. — И я опасен, — признаётся он. — А-Яо, да, сновидцы отличаются от других магов, но это не значит, что вас нужно в клетке держать. Ты забыл? Моя матушка была сновидицей. Тот чуть сжимается, словно стыд — забыл, не посчитал себя достойным стоять с ней в одном ряду, — настиг его этими словами. — Что ты будешь делать со мной? — тихо спрашивает он. Сичэнь проверяет бинты на плече и шее, перед тем как отложить всё в сторону и убрать на место. — Я ничего не собираюсь с тобой делать. Мы доберёмся до Лицзяна, а потом ты волен идти куда пожелаешь. Я не собираюсь раскрывать кому-то, что ты сновидец. Тебя никто не тронет, А-Яо, ты заслужил свободу. Он знает, как Мэн Яо яростно, голодно — гремящая беззвучная мольба по ночам, — стремится к этой свободе. Выросший в борделе. Выросший в кандалах своей магии. Выросший без права выбора, где рождаться и как рождаться. Сичэнь хочет дать ему возможность уйти туда, где он почувствует себя в безопасности. (даже если маленькая часть его — трепещущее несогласие в ноющем желании удержать Яо рядом до конца до конца всего мира) — И не спрашивай почему, — Сичэнь всё-таки закатывает глаза. — А-Яо, я забочусь о тебе. И мне без разницы, сновидец ты или нет. Когда Мэн Яо начинает плакать, Сичэнь обнимает его, слушая, как все его страхи, вся ненависть — пусть всё горит, пусть я сгорю, — льётся по его щекам, чтобы после понемногу исчезнуть. /// На третий день раскрытия Сичэнь спрашивает про шрам на ключице. Мэн Яо чуть замирает — незаметная остановка движения мира вокруг на мгновение, — а потом продолжает заваривать чай. Они чудом нашли крайне сомнительную заправку, где продавец, казалось, был готов отдать всё за бесплатно, лишь бы его не тревожили. На улице, за кривыми столиками, надвинув капюшоны на головы, они решили впервые за долгое время нормально перекусить. — Ну, — спокойно говорит Мэн Яо, — я не очень удачно упал на нож, защищая маму. — Упал на нож, — повторяет Сичэнь таким же спокойным голосом. — А-Яо, как можно упасть на нож? Тот смеётся блекло — никакого блеска весеннего, ничего искреннего — горстка пустого звука, — и вздыхает, поднося пластиковый стаканчик к губам. Поднимается пар. — Горячо, — бормочет он. — Если я скажу, что я напоролся на нож сознательно, тебе станет легче? Сичэнь качает головой. Мимолётная печаль отравляет воздух. Чай кажется горьким. — Заживало долго, — Мэн Яо отворачивается, глядя на пустынную дорогу. — Мама думала, что я умру от потери крови. Или от заражения, черт же знает, что этим ножом делали. Сичэнь трёт переносицу. В горле образуется комок. Он думает о том, как мог бы встретить его до всех его катастроф. До величайших потрясений — смерть, убийство, бесконечный круг насилия, — и мелких правок его судьбы. — Я рад, что ты выжил, — справляется Сичэнь с голосом. — Правда. Мэн Яо не отвечает, продолжая рассматривать дорогу с каким-то тупым упрямством. Может быть, в детстве он также смотрел в окно борделя, ожидая, когда кто-то приедет и заберёт его оттуда. Но никто не пришел. (боги нередко бывают жестоки; он знает это: его матушка тоже — жжение отчаяния в костях, — ждала, когда всё изменится) /// Мэн Яо приносит ему из сна серебряный браслет с нефритами. Смеётся, когда Сичэнь чуть краснеет. Все преграды разрушаются. Мэн Яо рассказывает ему про своего отца — и Сичэнь поджимает губы, понимая, что этот человек ему прекрасно знаком. Признаётся: однажды я убил, когда меня попытались тронуть. Никто не заподозрил его — мужчина просто исчез. Сичэнь чувствует горечь на языке, но не может жалеть этого человека. — Я хочу, чтобы ты кое-что сделал, — говорит Мэн Яо однажды, когда они останавливаются около озера Эрхай. Сичэнь, пытающийся порезать помидор и не прирезать в процессе себя, косится в его сторону. Тихо журчит вода. Волнами она касается берега, желая остаться с ним и не способная достичь этого. — Моя голова, — Мэн Яо касается пальцем виска, и у него блестят глаза. — Ты можешь?.. Сичэнь медленно кивает. — Ты уверен? — мягко спрашивает он. Тот, поколебавшись, даёт утвердительный ответ, и Сичэнь вытирает руки, впервые боясь навредить своей силой кому-то. Мэн Яо закрывает глаза, и Сичэнь осторожно обхватывает его голову ладонями. — Может быть больно, — его голос проседает, и он даже не пытается скрыть волнения. — Я тебе доверяю, — Яо улыбается. Сичэнь делает глубокий вдох, мягко толкая дверцу в его сознание. Сначала там нет ничего — вакуум густой темноты, тишина тлеющая, талость вокруг, — и Сичэнь терпеливо ждёт, не предпринимая никаких попыток сломать эту защиту. А потом темнота наполняется чувством страха, от которого мурашки — иглами по коже. Яо привык защищаться и скрываться — и медленно, но верно всё расползается, всё стёганое одеяло темноты. Сичэнь видит женщину, с такими же ямочками на щеках, улыбающуюся сыну, который спит у неё на руках. Видит, как Яо отвешивают пощёчину — ему двенадцать? тринадцать? — и тот лишь опускает голову, соглашаясь с оскорблениями. Видит — себя. Собрание глав магических поселений, куда Мэн Яо пришёл после смерти матери, чтобы увидеть Цзинь Гуаншаня. Его тогда столкнули с лестницы — небрежно, издеваясь, — и Сичэнь поймал его, не дав упасть. — Вы в порядке? — спросил он, и Мэн Яо медленно кивнул. — Я могу спросить ваше имя? Может быть, вам нужна помощь? Мэн Яо покачал головой, выпутываясь из его рук, и чуть поклонился. У него дрожали руки. В уголках глаз — краснота. Сичэнь чувствует его злость, его разочарование, его благодарность. — Это неважно. Спасибо за помощь, господин?.. — Лань Сичэнь, — ответил он, чуть расстроенно. — Вы уверены, что… — Да, всё хорошо. Простите, я должен идти. Мэн Яо сбежал по лестнице, проносясь мимо Сичэня — его образа, — и воспоминание обрывается. Он выныривает из сознания Мэн Яо пораженный, и тот робко смотрит на него. — Ты знал меня, — шепчет Сичэнь, стискивая его плечи, — ты был там… был в резиденции Кои. Мэн Яо неуверенно улыбается. — Ты не дал мне упасть с лестницы, — отвечает он чуть храбрее, чем чувствует себя. У него — впервые — уязвимое выражение лица, словно он ни в чем не может быть уверен больше. — Боже, — Сичэнь притягивает его к себе, бережно обнимая, чтобы не повредить раны Яо. Тот тихо и приглушённо смеётся ему в плечо. Какая же нелепица — эта судьба. /// С того момента Сичэнь всё чаще касается его сознания — бережно, аккуратно, — и несколько раз проникает в его сознание во время кошмаров, наблюдая перевёрнутые комнаты, залитые кровью, звенящие криками. Яо старается не приносить из снов ничего крупного, и Сичэнь — изнутри, в снах, — помогает ему выбирать всякую мелочь, сдерживая кошмары, подавляя его ужас. — Мы постоянно вместе, — шутит Мэн Яо. — Да уж, А-Яо, — Сичэнь посмеивается. Они шагают по краю дороги, поедая украденные булочки. Позор — глава семьи Лань использует свои силы, чтобы украсть еду. Лучше украсть и выжить, чем медленно умирать от голода, сказал Мэн Яо, когда Сичэнь поделился своими мыслями. — Когда я засыпаю, ты приходишь ко мне, — Мэн Яо пинает камешек, и тот, подпрыгивая, катится по дороге. — Когда я просыпаюсь, ты просыпаешься рядом. Сичэнь думает, что если возьмёт его сейчас за руку — небрежно, случайно — пальцы переплести, красной нитью — от первой встречи до последней, — то Мэн Яо, возможно, не станет смотреть на него иначе. Может быть, он даже не станет ненавидеть Сичэня за это. (он не может — не может рисковать хрупкой дружбой, не может заставлять Мэн Яо чувствовать себя в опасности — он не должен думать "если я не возьму его за руку, то меня не отпустят"; Сичэнь — эгоистичный клубок эмоций; он хочет защитить его) — Иначе и быть не может, — дразнясь, отвечает Сичэнь. — Если я могу помочь, то почему бы мне не помочь? — Если вода мокрая, то вода мокрая, — Мэн Яо закатывает глаза, и в его голосе звучит смех. Сичэнь — до звёзд, что в крошку серебра обращаются на рассвете, — влюблен в этот смех. В то, какой мягкой трелью он заполняет воздух — и впитывается в само существо Сичэня. Может быть, однажды — когда Яо уйдет, когда пройдут недели, когда сменятся сезоны, — этот смех будет сниться ему по ночам. Святое напоминание: ты любил — и любовь эта была прекрасна. — Вода не мокрая, — Сичэнь улыбается. — Но метафора хорошая. — Всё ради Лань Сичэня, — Мэн Яо тихо посмеивается. Ветер играет с его волосами. — Когда я был младше, ну, ребёнком, моя мама рассказывала мне истории о вас. Вы были такими праведными, но почему-то утопающими в крови. Тогда я не понимал. Он касается шеи, рассеянно и печально. — Я должен был, — Мэн Яо выдавливает улыбку и вновь пинает камешек, — ведь я, в конце концов, вырос в среде… секса и унижений. Но только сейчас я понимаю, какие реки крови проливаются в твоём мире. Ты можешь стать его частью — стать частью моего мира. Останься. Просто скажи это, небрежно и вскользь, что хочешь увидеть всё изнутри. Сичэнь проглатывает угольки слов — пламя в груди — фантомное чувство боли, — и качает головой. — Мы не праведны, — в итоге говорит он. — Мои родители, твой отец, глава Верховного Совета… да даже я, А-Яо. Тот вдруг смотрит на него с любопытством. Оно похоже на фейерверк в конце лета. — Есть ли вообще праведные люди? — спрашивает он. Сичэнь вспоминает, как его отец иногда целовал руки своей жены — губами мягко костяшек пальцев, — и она тихо смеялась, бархатным и нежным смехом. Украденная из мира грёз. Спрятанная ото всего мира. — Нет, — тихо отвечает Сичэнь. — Видит бог, нет таких людей. Мэн Яо кивает, задумчивый и слегка удивлённый. Он вдруг смотрит на своё запястье, и Сичэнь чувствует удушающий приступ не паники, но восторженной тревоги. — Лента, — медленно начинает Яо, — очень ценная, не так ли? Сичэнь даже не пытается спрятать усмешку. — Да, — легко отвечает он, — но я тебе доверяю. Она в безопасности в твоих руках. Он уверен: где-то в сотнях километров Лань Цижэнь только что подавился чаем, даже не зная причины. Дядя. — У тебя сложное лицо, — замечает Мэн Яо. Стены действительно — в пепел и золу. — Я думаю о том, выжил ли мой дядя, — Сичэнь поправляет лямку рюкзака с книгами на плече, — и мой брат. Яо издаёт звук понимания — что-то среднее между продолжай и если тебе некомфортно, ты можешь молчать, — и Сичэнь смотрит на тени, которые отбрасывают деревья вокруг. Они паутиной ползут к дороге, не касаясь их ног. Небо — в сладкой вате облаков. — Я надеюсь, что они живы, — говорит Сичэнь в итоге, — потому что если… — Я верю в это тоже, — мягко перебивает его Мэн Яо. Что-то неуловимо нежное — ножевое ранение, которому радуешься, — расцветает на его лице. Золото в его глазах плавится — и Сичэню кажется, что он сам плавится тоже. — У меня нет братьев, но я бы хотел. У Сичэня перехватывает дыхание. Он открывает рот, чувствуя, как слова бурлят в горле, горячие и непослушные. — Есть. Мэн Яо чуть хмурится. Вопрос на его лице — белым и ясным. Рубикон — скажешь и пути назад не будет. — Ты… — Сичэнь колеблется. — Ты же приходил навещать отца, да? Графитом — тень на лицо. Росчерком нежелания вспоминать. — У него есть сын, — продолжает Сичэнь. — Вы родились в один день. Цзинь Цзысюань. Он из магов огня. Мэн Яо смотрит на него, а потом его ресницы опускаются вниз. Беспомощный — самоуничижительный в истоке, — смешок вырывается из его рта. — Вот как. Только я оказался таким ублюдком, носящим в себе проклятье… Грузовой поезд — насквозь грудную клетку. Вина поднимается по лёгким, и Сичэню кажется, что он вдыхает сплошную печаль, чтобы выдохнуть любовь. — Не говори так, — жёстко отрезает он. — А-Яо, не смей даже. — Ты хочешь поспорить? — голос Яо становится пустым и равнодушным. Он смотрит лишь на убегающий вперёд серпантин дороги. Серость. — Лань Сичэнь, ты правда хочешь поспорить? — Да, — отвечает тот без размышлений. — Ты маг, сновидец, спасший мне и себе жизнь. Ты прячешься за улыбкой, чтобы никто не понял, что тебе приходится тяжело. Ты человек, А-Яо, и я восхищаюсь тобой. Мэн Яо не улыбается в ответ — но в его глазах зажигается что-то сродни теплу маленьких огней, что-то сродни майскому солнцу на закате, — и Сичэнь надеется, что однажды он поверит ему. Они идут какое-то время в тишине, совсем не ранящей — дарующей покой. — Когда мне было шесть, я мечтал о кошке, — внезапно произносит Яо. С какой-то осторожной интонацией — кусочек пазла о прошлом в общую картинку — заполняя годы до встречи красками, историями. — Мама обещала мне её подарить на десять лет, но сам понимаешь, — Яо фыркает, — в борделе не очень любят домашних животных. — Я мог бы подарить тебе её, — ляпает Сичэнь до того, как осмысляет свои слова. Мэн Яо мягко смеётся. — Если хочешь. — Хочу. Глава семьи Лань дарит сыну… — Прекрасной женщины кошку, так точно. — Ты серьёзно? — Я глава семьи Лань, управляющий округом Гусу, А-Яо. Я серьёзно. Яо качает головой — но на его лице удовольствие пастельной акварелью. Он убирает волосы за ухо. — Ловлю на слове, — мягко отвечает он. Воздух пропитан спокойствием и тишиной. Может быть, всё будет хорошо. /// Сичэнь учит его плавать в одной из речек, и Яо хохочет, когда тот неловко наворачивается на кочке и летит лицом в воду. Вода блестит аквамариновым. — Как ты можешь быть таким неловким? — восклицает Мэн Яо, когда Сичэнь отплевывается. — Я не виноват, — беспомощно отцепляя от себя водоросли, бормочет тот. — Тут скользко. Мэн Яо подходит к нему — блистание воды, блеск лукавства в глазах, — и убирает прядь волос ему за ухо, вытаскивая из них крошечную водоросль. Они стоят так близко, что Сичэнь хочет мягко перехватить Яо за запястье и прижать его ладонь к своей щеке — тепло и взрывы — пусть костры горят ярко. Но он ничего не делает, а Яо затихает, продолжая сосредоточенно отряхивают Сичэня от грязи. На его руках он замечает мурашки. Поднимается ветер. — Давай выбираться, — хрипло предлагает Сичэнь, и Яо поднимает на него взгляд. Что-то глубокое, тёмное — на дне — глаза словно моря — утонуть и не желать всплывать. Он моргает и улыбается. — Конечно. На берегу Сичэнь накидывает на Мэн Яо потрёпанный плед — сновиденное, конечно, — и с мягким любопытством спрашивает, можно ли ему заплести косички. — Что? — Яо откидывает голову назад. Сичэнь стоит на коленях за его спиной, мягко поглаживая по волосам. Они влажные, вода капает на изумруд травы. — Косички, — Сичэнь чуть массирует его голову, и Яо прикрывает глаза в удовольствии. Тебе нравится. Ты мне доверяешь. — Твоя матушка?.. — Да. Когда мы были младше, я и Ванцзи, мы много времени проводили у неё. Старшие были недовольны, но наш отец только радовался. Она часто заплетала нам волосы в небольшие косы. Уже потом волосы пришлось отстричь. Мэн Яо светло ему улыбается. Солнце льётся ему бархатным золотом на лицо, и Сичэнь — порыв — уколоться о глупое желание, — оставляет поцелуй на его лбу. Тот хихикает. — Думаю, тебе пойдут кудряшки, — с серьёзным лицом заявляет Сичэнь. Мэн Яо соглашается. — На чём мы там остановились? — он отворачивается, позволяя Сичэню начать разделять волосы на пряди. — На обсуждении судьбы императора Цзинъяня, — отвечает он. — Его друг попал в темницу. Мэн Яо дёргает плечом в знак согласия, и они продолжают — нить неоконченного в настоящее, — их разговор. (кудри — плавные волны волос, — действительно идут ему; солнечные зайчики оттеняют всё золотым, и Мэн Яо трогает кончики, лукаво ему улыбаясь; слабое сердце Сичэня взрывается восторгом, скулящим щенком на пороге хозяина; хочешь его? забирай) /// На подходе к Лицзян их перехватывает один из спецотрядов из трёх человек. Сичэнь узнает Чжэнмина и Цинсюаня. — Глава семьи Лань, — Ши Цинсюань чуть кланяется ему, — вы живы! Сичэнь чуть выступает вперёд, чувствуя, как Мэн Яо закрывается — напряжение от него удушающим разрядом, — и кивает. — Как будто ты не знаешь Лань Сичэня, — фыркает Чжэнмин, — ты должен мне объяснение. Ты исчез и никто не знал, где тебя искать, с собаками или без. — Чжэнмин, — Сичэнь с улыбкой качает головой, чувствуя удивлённый взгляд Яо на себе, — как всегда заботлив. Возьмёшь книги, которые я забрал из Гусу? Чжэнмин щурится, забирая потрёпанный рюкзак из рук Сичэня. Облегченный базовыми заклинаниями, он не весит столько, сколько мог бы. — Твой дядя в порядке, — сообщает Чжэнмин, забрасывая рюкзак на спину. — И брат тоже. А вот я не особо. Он закатывает глаза, небрежно указывая на одного из магов за своей спиной. — Тебя не было полтора месяца, — произносит Чжэнмин, — и мне пришлось терпеть этого неотесанного… — Следи за словами, сновидец, — резко рычит тот маг. — Или что, язык мне отрежешь? — Чжэнмин фыркает. Его глаза опасно блестят. — Тронешь меня, и это будет последний раз, когда тебя увидят в этом мире, Цзин Лэй. Сичэнь делает шаг вперёд — предотвращение лишних катастроф, — и кладёт руку Чжэнмину на плечо. Тот заметно расслабляется. — Ах, Цзин Лэй, — щебечет Цинсюань, — мы же договорились, что ты обращаешься к Янь-сюну по имени, нехорошо так с ним разговаривать. — Он наглый… — Рот закрой, — Чжэнмин сладко улыбается. — Иначе я помогу. — Чжэнмин, — предупреждающе зовёт Сичэнь вновь. Он оставил его полгода назад на проверенного мага разума, так откуда вылез этот… Цзин Лэй? — С этого момента вы свободны, — спокойно произносит Сичэнь, чуть улыбаясь, — я забираю Чжэнмина. Цзин Лэй фыркает — недовольство на его лице чёрным по белому, — и замолкает. — А кто этот чудесный юноша? — Цинсюань раскрывает веер, с любопытством поглядывая на Мэн Яо. Тот расправляет плечи и вежливо кланяется ему. — Мэн Яо, — ясно произносит он. Чжэнмин чуть приподнимает брови — не то удивление, не то узнавание, — а потом небрежно произносит: — А Сичэнь времени… — Чжэнмин, — Сичэнь чуть похлопывает его по плечу, и тот смеётся. — Доставьте нас в резиденцию Юэ Цинъюаня. И как раз сообщите мне, что случилось с Гусу. Цзин Лэй вдруг щурится. — Ах, — произносит он. — Сновидец. Сердце Сичэня пропускает удар. Он оборачивается к Мэн Яо — никаких изменений в лице, ни малейшего напряжения, — позволяя тревоге поглотить его кости, пожрать его спокойствие. — Тебя же попросили закрыть рот, — скучающе говорит Чжэнмин. — Глава семьи Лань привёл сновидца, — продолжает Цзин Лэй, щурясь. В его руке появляется кинжал. Цинсюань нервно хихикает. — О, Цзин Лэй, пожалуйста, успокойся! Тут один сновидец, прекрати пожалуйста создавать проблемы. Они знают, понимает Сичэнь. Знают — и врут. Ужас заполняет его грудь, отравляя воздух — хрупкое доверие в осколки — крик беззвучный в горле, — и Сичэнь делает шаг к Мэн Яо. Верь мне. Я не отпущу тебя. Ты в безопасности. Цзин Лэй стучит по виску, прикрывая глаза, и твёрдо произносит: — Глава семьи Лань вернулся. С ним сновидец, возможно незарегистрированный. Приготовить комнату. Мэн Яо дёргается и его глаза чуть расширяются. Сичэнь перехватывает его за запястье. Вина прячется в ямках между ключицами и кусает, кусает, кусает. — Ты, неотесанный ублюдок, — рычит Чжэнмин, разворачиваясь. Полы его белого плаща поднимают пыль. Воздух искрит. — Янь-сюн, Лань-сюн, — Цинсюань поднимает веер, панически глядя на всех, — всё будет хорошо. Он переводит взгляд на Цзин Лэя и его глаза опасно сужаются. — Осторожнее со словами, господин Цзин. — Глава семьи Лань привёл ещё одного монстра, я лишь делаю то, что правильно. — А-Яо не монстр, — отрезает Сичэнь. Цинсюань расстроенно стучит по лбу сложенным веером, не зная, как урегулировать ситуацию. Отчаяние превращается в горечь на языке, а потом — плавление в печи — всё в груди полыхает, — в чувство вины. Сичэнь чуть склоняется к Мэн Яо. — Всё будет хорошо, — обещает он, — они не заберут тебя, не волнуйся. Тот дарит ему слабую улыбку. Мама. Матушка, что я должен делать? /// В резиденции их окружают главы семей и члены спецотрядов. Каждый — настороженность и готовность к действиям. Чжэнмина уводит Цинсюань, обещая позаботиться о книгах. — Глава семьи Лань, — мягко произносит господин Яо, — с вами незарегистрированный сновидец. То, как они произносят это — словно быть сновидцем позорно, грязно и недостойно. Словно каждый сновидец — пятно на репутации магов. Нежеланный элемент. — Я знаю, — спокойно отвечает Сичэнь. — И? — Мы должны забрать его, — подаёт голос один из магов разума. — Он опасен… Мэн Яо вздрагивает. Его страхи — его мысли — его худшие кошмары — в словах других людей. Сичэнь хочет обнять его и защитить, даже если это будет означать казнь. — Забрать куда? — спрашивает он. — В специальную клинику, — приятным голосом произносит глава Оуян. — Вы же знаете правила. Кто знает, насколько сновиденье в этом мальчике сильно. Может быть, мы завтра не проснёмся. — Вы тронете его только через меня, — спокойным, практически умиротворённым голосом произносит Сичэнь. Внутри — ураган и ветви — ребра — в пыль. Он обещал отпустить его. Он обещал, что никто не тронет его во всём мире — и где они теперь. — Сичэнь, — тихо зовёт Мэн Яо. — Пус... — Нет, — тем же тоном отвечает он, даже не дослушивая. Отец. Так ты себя чувствовал? В том огромном зале, перед людьми, что хотели забрать у тебя девушку, которую ты любил? — Он принёс из сна что-то, что наверняка подчинило вас, — господин Яо выступает вперёд. — Мы просто заберём его. Обещаю, никакого вреда… — Я отдал ему ленту, — Сичэнь вдруг улыбается. — Попробуйте забрать его в лабораторию, забрать куда-то угодно, и вам не понравятся последствия. Мэн Яо смотрит на своё запястье. Смутное понимание касается его лица — лёгкий бриз и волны морские, — но конечно он не способен до конца осознать её значение. Ты была счастлива? Когда отец забрал тебя из их рук, когда ты потеряла всякую возможность выходить за пределы главной резиденции без него, когда ты узнала, что вся твоя жизнь — все мечты — больше никогда не исполнятся? Ты любила его? Сичэнь знает ответ. Он — соткан из их любви. Соткан из грёз и тепла, и слёз, и радости, и отчаяния. Но больше всего — из любви. — Вы глава семьи! — восклицает кто-то. — Ваши правила и законы предписывают… — Вы слышали слухи? Его отец… — Но Лань Цижэнь же… — Разве этот сновидец не похож на главу семьи Цзинь?.. — Кровь есть кровь, он сын своего отца. — Но семья Лань Гул нарастает — взволнованный улей — гудение слов, грязных и ранящих. Сичэнь думает только о запястье Яо в его пальцах. — Я заберу его, — говорит он, — потому что моя лента у него до тех пор, пока он хочет её. Вы боитесь, что сновидец навредит вам? Тогда я беру его под защиту и под личный присмотр. Ни один другой маг разума не имеет права приближаться к нему с намерением залезть ему в голову. Мэн Яо тихо выдыхает рядом с ним, и его взгляд — ломкие прутики надежды — больно хлещут, больно ранят, — Сичэнь ощущает на своём лице. — Мы везде будем вместе, — продолжает он, и уверенность затапливает грудь. — Я ручаюсь за него. Если он кому-то навредит, я буду отвечать первым. И если кто-то навредит ему — отвечать будут мне. Время — и есть любовь. Она никогда не исчезает. Янтарная, она шествует сквозь улицы и людей. Однажды она коснулась его — улыбкой, смехом, лукавым взглядом, — но на самом деле Сичэнь всегда чувствовал её рядом. Она пришла вместе с временем — и осталась. — Это прецедент!.. — Мне нет дела, — Сичэнь фыркает. — Он спас мою жизнь. Если это не достаточный повод верить ему, верить в него, тогда вам придётся верить мне. Начинаются споры. Лань Сичэню впервые откровенно плевать. — Пойдем, — он мягко и легко перехватывает Мэн Яо за запястье. — Думаю, я приготовлю тебе чай. Люди расступаются перед ними, и Сичэнь мысленно приказывает им закрыть двери. Они подчиняются, отрезая их от суетливого, жестокого мира. Расскажи мне, матушка. Если хотя бы капля твоих снов — твоих грёз, тебя, твоего существования во мне, — существует где-то в глубине моего сердца, я бы хотел знать. Когда отец взял тебя за руку и забрал к себе. Когда он отдал тебе свою ленту — и своё сердце. Когда он впервые поцеловал тебя. Когда вы занялись любовью — ты хотела этого? Как ты себя чувствовала? Была ли ты счастлива по-настоящему? Он не может спросить у неё — и никогда не сможет. Но с этим — вынужденная боль, — можно жить. Он не может спросить у своей матери, но его голос с ним, и Мэн Яо с ним. — Как ты себя чувствуешь? — тихо спрашивает Сичэнь, как только они теряются в огромных коридорах резиденции Лицзян. — Прости, я нарушил своё обещание… тебя теперь точно не отпустят. Мэн Яо смотрит на него так, как смотрят на нечто чудесное, что упало им в руки — легко, беззаветно, желая упасть, — и не считая себя достойным этого. — Я в порядке, — сглатывая, отвечает он. — Не совсем, но… думаю, что переживу. Сичэнь кивает. И ждёт. — Твоя лента. Улыбка — поцелуй весны, — касается губ Сичэня, и Мэн Яо чувствует, как его сердце переворачивается. — И твоя теперь тоже, — тихо смеётся Лань Сичэнь. — Помнишь, мы говорили о снах? Есть легенда, что маги разума из нашей семьи всегда носили её. Знак сдержанности. Только членам семьи и… возлюбленным можно касаться её. Только предназначенный имеет право носить её на себе. Рука Мэн Яо — лента на запястье, белое в лёгкое голубое облако, — слегка дрожит в пальцах Сичэня. — Это — самое глубокое проявление любви. Мы способны контролировать чужой разум, сдерживать других, но лента означает, что и мы подвластны нашему избранному. А-Яо, ты понимаешь? Я не влюбился в тебя с первого взгляда. Я не влюбился в тебя со второго взгляда. Но вселенная знала, что это случится — я знал, что это случится. Моя лента нашла свой путь к единственному человеку, которого я когда-либо полюблю даже до того, как я осознал, что он со мной. Что ты со мной. Когда ты родился, я уже ждал тебя, чтобы тебе не пришлось быть одному. — Я сновидец, — Мэн Яо поджимает губы. У него — янтарное сияние, — блестят глаза. — А ты глава семьи Лань. Ты не должен… — Если это потому, что ты сновидец, — Сичэнь открывает дверь на маленькую кухню, — то к чёрту это. А-Яо, моя мама была сновидицей и я любил её больше всех на свете. — И я сын… — Прекрасной женщины. Великолепной, сильной и храброй. И ты — её продолжение. Мы это обсуждали. Когда Мэн Яо садится на стул, ошарашенный и прибитый всем, Сичэнь ставит чайник и проверяет наличие хоть какой-то еды в холодильнике. Салат из морской капусты и сэндвичи. Сомнительная еда после стольких дней перекусов на ходу, но выбирать не приходится. К тому же, Сичэнь должен занять чем-то руки. — Они не спустят тебе этого с рук, — продолжает Мэн Яо. Настойчиво, упрямо, отчаянно. — Удачи им с этим, — усмешка появляется на губах Сичэня. На мгновение Яо поражен — вспышка белоснежной молнии, — им. Сичэнь кладёт на стол сэндвич с курицей. Глупая мысль бьётся о проволоку эмоций. — Если ты хочешь быть со мной, — Сичэнь вдруг осекается, и Яо моргает, не понимая, что за смена настроения случилась за половину секунды. У Сичэня позорно краснеют мочки ушей. — То есть… Я имел в виду, что если ты не против мага разума, который… Мэн Яо обнаруживает себя смеющимся над этими нелепыми, ужасно неловкими попытками сообразить нечто красивое. — Сичэнь, — зовёт он, и на его щеках появляются ямочки. — Я хочу быть с тобой. Как сновидец, за которым придётся постоянно присматривать. Не обещаю, что не наделаю глупостей. Как твой друг, пусть мне и будет тяжело не… не врать временами. Как твой, — он сглатывает, пальцами — в ленту. — Как твой предназначенный. Тишина обрушивается бурным водопадом. — А-Яо. И потом Сичэнь делает единственную вещь, которой желал последние дни. Он делает шаг, наклоняется и целует его. /// Сичэнь не позволяет никому даже близко подойти к Мэн Яо. Он просит Вэнь Цин проверить его состояние, потому что она последний человек, который попытается кому-то навредить. Мэн Яо стабилен. Потом они отправляются в Цзиньлинтай, чтобы встретить его брата. Цзинь Цзысюань перехватывает Мэн Яо за руки, когда тот пытается поклониться. — Не надо, — смущённо произносит он, — ты мой брат. — Я сновидец, — осторожно произносит Яо. Ожидает — ножи и отвращение. Цзысюань приподнимает брови, непонимающе склоняя голову набок. — И?.. Лицо Мэн Яо практически ломается. Сичэнь оставляет их вдвоём на целый день, разбираясь с делами и терпеливо выслушивая лекции дяди на тему ты не должен был поступать так безрассудно. Он думает лишь о том, как Яо хихикает, когда Сичэнь целует его ямочки на щеках. Ради этого ему ничего не жаль. С течением времени они находят Мо Сюаньюя и Цинь Су — брата и сестру Мэн Яо. У них обоих — такие же кофейно-золотые глаза. — Мы все пошли в наших матерей, — замечает Цзысюань однажды на встрече. — И слава богу, — бормочет Цинь Су. Мэн Яо прячет усмешку за покашливанием. Они четверо — разные, но составляющие идеальный тандем. Цинь Су выговаривает Цзысюаню за его поведение с Цзян Яньли, пока тот тонким голосом пытается дозваться помощи у братьев. — А-Яо, — пищит он, — хоть ты… — Я утащил ленту Сичэня в первую нашу встречу, — Мэн Яо фыркает. — А-Су справедливо на тебя ругается. И Сичэнь рад — рад, что он чувствует себя в безопасности. Да, случаются проблемы и страшные скандалы. Цзинь Гуаншань пытается ограничить общение любимого — нет, — сына с его недостойными родственниками, но Сичэнь с приятной улыбкой повторяет: — Никто не может обращаться с А-Яо плохо, глава семьи Цзинь. Иначе я сочту это за личное оскорбление, хорошо? Когда Гуаншань умирает в конце года, Сичэнь прекрасно знает, кто к его смерти причастен. В конце концов, он часто бывает в голове Яо. — Ничего не говори, — тихо просит он. — Это разобьёт А-Сюаню сердце. Я знаю, что поступил плохо, но я не жалею. — Я знаю, А-Яо. Сичэнь мягко целует его в лоб, надеясь, что это последняя смерть, которая клеймом ложится на его сердце. Мэн Яо бывает жесток — но он старается быть лучше. Старается быть кем-то хорошим. И Сичэнь верит ему не потому, что тот умеет лгать и манипулировать, но потому что видит изнанку всего — и грязь, и гуталин ненависти к себе, и отчаяние, вползающее ядовитой змеёй за шиворот, — и любит его. С его недостатками. С его достоинствами. Он любит, когда Мэн Яо восторженно рассказывает ему о Мураками — наизусть цитируя, драматично и ярко, — и в его глазах вспыхивает что-то доверчиво-нежное. Он любит слушать, как Яо по утрам ворчит, сворачиваясь рядом с ним и лениво кусая за ключицы. Он любит смотреть на Яо, пританцовывающего на кухне во время готовки, и его голос — святая песнь. Он любит, как Яо хихикает — ямочки на щеках, морщинки в уголках глаз, — и свет заполняет его грудь. Он обожает его дразнящий голос, обожает его лукавый смех, обожает его руки, обхватывающие Сичэня за шею, обожает его заботливый взгляд, обожает, обожает, обожает. Эта любовь — все реки и моря мира. И она навсегда в нём, навсегда с ним. (и он видит: его возлюбленный чувствует всё это тоже) /// Проходят месяцы, когда Яо выдают чёрный плащ с вышитыми звёздами и розами — серебром и золотом подол, — и он надевает его, пряча всю свою неуверенность, все эмоции за улыбкой. Он собирает волосы в высокий хвост — как когда-то давно, в их первую встречу, — и оборачивается к Сичэню. — Добро пожаловать в ряды спецотряда, — Цзысюань улыбается. Сичэнь смотрит на Яо — прекрасного, воистину сотканного из грёз, — и его сердце превращается в задыхающееся от любви существо. Мэн Яо чуть кружится — что-то стеклянное в своей уязвимости есть на его лице, — перед тем как повернуться к Сичэню. — Что скажешь? Цинь Су прячет смешок. — Конечно, А-Яо интересует мнение его драгоценного возлюбленного, — она подмигивает ему. Мэн Яо чуть приподнимает брови. Он убирает прядь волос за ухо, и рукав плаща чуть задирается, обнажая ленту в облаках на его запястье. Матушка, я думаю, что обрёл своё счастье. Даже если его ненавидит остальной мир за то, кем он родился. Даже если все отвернутся от него, я останусь с ним. — Ты прекрасен, — честно говорит Сичэнь. И Мэн Яо смеётся тем серебряным, особенным смехом, который — видит бог, — он любит и хранит в своей памяти. Хуайсан заглядывает к ним в комнату. — Общее собрание через пятнадцать минут, просто напоминаю. Глава Юэ разругался с кем-то в пух и прах, не могу дождаться, когда нам всем прилетит, — он выглядит до неприличия довольным. — Хватит распускать слухи, — ворчит Цинь Су, вставая с кресла. — Пойдем, А-Яо. Представим тебя уже официально. /// Долгие месяцы спустя Яо рыдает в руках Сичэня, крошечный и раненый. Кровь течет из его губы. — Я почти убил их, — его трясёт так сильно, что Сичэню приходится стиснуть зубы, чтобы не заплакать самому. — Сичэнь, я почти убил их, мой брат… А-Ли… Блять, я беспорядок, они должны были… Сичэнь обхватывает его лицо — мягко, но уверенно, — свет маяка — распадающимся золотом по воде, что ведёт домой, — и целует в лоб. (главная резиденция семьи Цзинь горела несколько часов — вот что случается, когда оставляешь сновидца без присмотра, сказали люди; боюсь, ваш брат и его жена могут никогда не проснуться, сказал главный доктор, и по его лицу Сичэнь мог понять: ему правда жаль. Яо уснул — и не просыпался, пока Сичэнь уже в больнице не вырвал его из абсолютно ничего, кошмара, наполненного тишиной и пустотой) — Ты не мог, — тихо произносит он. Его сердце болит. Огромная, бездонная пропасть. Сколько боли человек способен вынести — вместить в себя, — перед тем, как всего станет слишком много? — Ты не можешь!.. — Яо вскидывается, бледный и отчаянный. — Я неуправляем, Сичэнь, я говорил тебе, я должен был отправиться в эти лаборатории, должен был... — Ты не мог, — жёстко прерывает его Сичэнь. Ему страшно. — Не потому что ты не способен на убийство, А-Яо, и не потому, что они выжили. Посмотри на меня. А-Яо, как такое могло случиться? Тот трясёт головой. Слёзы — прозрачные капли — дождь за окном отстукивает ритм, — падают на одеяло. — Они придут за мной и будут правы, — пустым голосом говорит Яо. — Я не хочу умирать, но, блять, так жить… — А-Яо, услышь меня, — мольба проступает в голосе Сичэня черными пятнами. — Как ты мог потерять контроль? Яо смотрит на него — ужасающий вакуум бесконечной пустоты, — а потом моргает. Осознание — нож в мягкое масло. — Я не мог… — шепчет он. — Если только… кто-то не вмешался. Сичэнь выдыхает в страшном облегчении — словно волны накрывают с головой, — и вновь целует его в лоб. — Кто-то хотел, чтобы я потерял контроль. Чтобы я убил их, — мысль закручивается ниткой из клубка пряжи, пружиной бесконечной, и голос Яо перестаёт дрожать. — Кто-то был в моей голове. Сичэнь кивает. И когда он узнает кто — Этому человеку лучше не рассчитывать на сказки о добром Лань Сичэне. — Мы выясним кто, — говорит он. — А-Яо, ты не виноват. — Я убью его, — роняет Яо равнодушно. Его глаза — лава. — Сичэнь, я… я правда убью этого человека. Он ранил А-Сюаня и А-Ли моими руками, он был в моей голове, я разорву его на куски. Сичэнь кивает, обнимая его. Он не позволит ему зайти так далеко — не в одиночку. Один раз убийца — навсегда убийца. У них обоих уже руки в крови — война не оставляет вариантов. Сичэнь может с этим жить. Когда Яо засыпает в его руках, вдалеке занимается рассвет, кроваво-красный и мрачный. Скоро разразится шторм.