Слаще, чем конфеты

— Эдуард, ваше блюдо — лучшее сегодня, — тишину на съемочной площадке нарушают аплодисменты, и серьезный Эдик, который нахмурив брови, ожидал вердикта Эктора, расплывается в скромной улыбке. Он всегда уверен в себе и в своих блюдах, но очередная победа над собой и переход на новый уровень в кулинарии не могут не радовать парня. Эдик поднимает голову на балкон и смотрит на Ефима, улыбающегося ему в ответ, и внутри разливается еще большее тепло, согревающее его изнутри. Он знает, что только один человек здесь помимо него самого искренне рад его победе сегодня. И это Кравченко. Крысы, стоящие позади Эдуарда и конкуренты, сгорающие от зависти на балконе, фальшиво улыбаются и готовят свою речь для интервью по поводу лучшего блюда Канаряна, в котором от искренности будет ровным счетом ничего. Он снова доказал, что черный фартук на нем — ошибка и чистой воды слив. Глаза Фимы светятся от счастья и Эдик уверен, что он ни на секунду в нем не сомневался. На них направлены камеры, поэтому Эдуард заставляет себя не задерживать на парне взгляд и возвращает внимание судьям, благодаря их и принимая из рук Эктора свой белый фартук обратно.

***

Когда выпуск полностью отснят и ребята покидают съемочный павильон, все рассаживаются по своим машинам, отправляясь кто по делам, кто домой, а кто в отель. На выходе Эдика перехватывает Саша Цвигун, решив обсудить какой-то вопрос, который они не успели решить перед съемками. Парень что-то увлеченно рассказывает Канаряну, но второй перестает его слушать, как только замечает за его спиной Фиму, стоящего под накрытием, укрываясь от сильного ливня. Он что-то то ли ищет, то ли печатает в телефоне и Эдуард просит Сашу его извинить, пообещав обсудить его вопрос перед съемками завтра. Цвигун выдавливает улыбку и бурчит «ну конечно», наблюдая за удаляющимся к Ефиму парнем. Эдик подходит к насупившемуся в экран телефона Кравченко, который сразу же поднимает на него взгляд. — Что делаешь? — спрашивает старший, и замечает, что Ефим шмыгает носом, поднимая плечи. — Да ничего, такси пытаюсь вызвать, а у них занято, — раздраженно отвечает парень, но затем улыбается Эдику, не желая портить его настроение. — Почему ты в одной толстовке? Ты же совсем замерз и дрожишь, — старший трогает парня за плечи и быстро снимает с себя курточку, игнорируя протест блондина. — Надевай, надевай. Простудишься ведь. Ефим принимает синий бомбер Эдика, кутаясь в него и наконец переставая дрожать. Он опускает голову в пол и пиная носком кроссовка камешек на асфальте, бурчит «спасибо». — Поехали со мной, — предлагает Эдик и встречается с замешательством в глазах младшего. — Какой смысл тебе ждать здесь на холоде такси, если я могу тебя подвезти. Поехали. — Ну поехали, — соглашается кареглазый и плетется за Эдиком на парковку. Парни подходят к синей бехе старшего и когда Канарян открывает дверь с пассажирской стороны для Ефима, второй давится возмущением, но его щеки предательски вспыхивают розовым. — Ты че? Я что, девка какая-то? Или ты че, сильно джентельмен? — парень смотрит на старшего, стоящего уже по ту сторону машины, и отказывается садится внутрь, ожидая ответ. — Мы так и будем стоять под дождем, потому что я открыл тебе дверь? — спрашивает улыбающийся Эдик и умиляется с закатившего глаза младшего, который наконец-то плюхается на сиденье. Эдуард заводит машину и выезжает с парковки, останавливаясь на светофоре. Ефим вытягивает вперед руку с телефоном и смотря на экран айфона, ерошит мокрые волосы, пытаясь привести их порядок после дождя. Боковым зрением он замечает, что на него пялится старший. Нахмурив брови, блондин поворачивается к нему, спрашивая «че смотришь?», но не сумев сыграть недовольство, смущенно улыбается, хотя и пытается этого не делать. Ну почему он не может скрывать эмоции, когда дело касается Канаряна? — Да не смотрю я, — отвечает Эдик, продолжая рассматривать красивое лицо. Младший снова закатывает глаза, а затем отводит взгляд в окно. — Мы, кстати, не туда поехали. Моя квартира на левом берегу. — Я подумал, можно поехать перекусить. — Ты так подумал? А меня спросить? Не? Может мне срочно домой нужно, — Ефим притворно возмущается, хотя, на самом деле, он ужасно голоден. Странно, что сейчас его живот не заурчал по законам подлости. — Я знаю, что ты тоже голоден, — водитель сзади дважды сигналит, давая понять, что уже зеленый, и Эдуард матерится, начиная смеяться, сразу же срываясь с места. Парни что-то еще обсуждают по дороге, а затем Ефим рассказывает старшему какую-то историю из жизни, о которой он внезапно вспомнил, заставляя второго хохотать на весь салон. Вечерний Киев как всегда завораживает, и Фим оставшееся время просто рассматривает город за окном, раздумывая о своем. — Ну, все, приехали, — через десять минут езды говорит Эдик и заезжает на макдрайв. — Серьезно? Мак? — улыбается счастливый блондин, выглядывая в окно. — Говорят, здесь неплохо готовят, — говорит старший и парни снова смеются, ожидая своей очереди. Ефим и Эдик заказывают новые позиции в меню, но также не изменяют старому доброму бигмаку. — Я заплачу, — блондин тянется за кошельком в кармане, но как только он его вытаскивает, старший уже протягивает в окошко свою кредитку. — Ты слышишь, что я говорю? Я заплачу! Девушка, подождите. Бля, Эд, че за хрень? — Девушка, оплачивайте, — игнорирует младшего Эдик и приняв назад свою карту и заказ, нажимает на газ. — Ты меня бесишь. Ты вообще меня игнорируешь? Ты думаешь, я не могу заплатить, или что? — Я так не думаю. Просто ешь свою картошку, — Ефим смотрит за сосредоточенным на дороге парнем, выруливающим на дорогу, и пытается подобрать, что лучше ответить. — Это не моя картошка, это твоя картошка, — младший откладывает пакет в сторону, разблокировав телефон и начиная листать ленту. — Че ты выдумываешь? — раздражается старший, решая припарковаться у парка. — Мне не нравится, что ты меня игнорируешь. Че это за хрень? Ты ведешь себя со мной, как с какой-то девкой. Ты что-то путаешь, Эд, — начинает действительно злиться Ефим и машина останавливается, а Эдик поворачивается к блондину, потирая брови. — Ладно, слушай. Прости, хорошо? Я просто... Просто не знаю, как по другому, — Канарян запинается, бегая глазами по лицу Ефима, изучая, как меняются его эмоции. — Как по другому что? — не понимает кареглазый, тяжело сглатывая. В машине повисает неловкая пауза, и парни просто смотрят друг на друга, собираясь с мыслями. — Я просто никогда раньше не пытался понравиться парню, поэтому не знаю, как правильно это делать, — выпаливает Эдик, собирая всю свою мужественность в кулак, заставляя себя не ходить вокруг, да около и сказать все прямо. Его сердце буквально выпрыгивает из груди и он отворачивается и открывает окно, впуская в машину свежий воздух, потирая затылок. Ему сейчас очень страшно. Страшно снова посмотреть на застывшего Фиму и увидеть там либо отвращение, либо испуг, либо еще хуже — разочарование. А если мелкий думает, что у него наконец-то появился настоящий друг, а он оказался влюбленным гомиком? А что, если Фима гомофоб? Они никогда не говорили ни о чем подобном, поэтому как старшему быть уверенным, что это не так? Эдик смотрит на машины, проезжающие мимо, а затем поднимает взгляд к звездам, куда угодно, лишь бы не на парня рядом. Сожаление о сказанном накрывает Канаряна и он трет лоб, порываясь завести машину. — Ладно, боже, забудь, — начинает смеяться Эдик и надеется, что младший не видит, как дрожат на руле его руки. — Я бред сказал, забудь, серьезно. — Нет, — Ефим кладет теплую ладонь поверх дрожащей руки старшего и нежно сжимает ее, смотря на Эдика. — Пожалуйста, скажи, что то, что ты сказал — правда. Скажи, что ты не шутишь, — просит младший дрогнувшим голосом. Ефим не знал до этого момента, что такое эйфория, но сейчас он впервые ощутил ее. Он не верит своим ушам, не верит своим глазам, но верит сердцу. Он чувствует, как оно выпрыгивает из груди и от шока, и от адреналина, и от любви. Он каждую ночь корил себя за внезапно вспыхнувшую симпатию к новому другу с проекта и умолял себя не видеть в Эдике ничего большего, чем просто бро, но Фима ничего не мог поделать со своими чувствами. Он влюбился в большие добрые карие глаза, отменное чувство юмора и все прекрасные качества, присущие сидящему рядом человеку. Парень и представить не мог, что это взаимно, потому что это похоже на сон, на волшебную сказку, потому что так не бывает. По законам жизни так не бывает. Слишком прекрасно, чтобы быть реальностью. Эдик игнорирует какую-то сопливую песню на радио и откидывается на сиденье, а затем поворачивает голову к Фиме. Либо сейчас, либо уже никогда. — Пожалуйста, не смей думать, что это шутка. Не смей сомневаться. Ты мне нравишься, и это нифига не какая-то дружеская привязанность. Я от этого чувства внутри меня уже начинаю творить какие-то тупые, раздражающие тебя вещи, потому что я запутался. Запутался что можно, а что нельзя. Я не хочу больше намекать и бояться быть отверженным. Просто скажи, чувствуешь ли ты что-то ко мне, как и я к тебе. Если нет, то этот цирк закончится. Если нет, то прости меня. Ефим молчит какое-то время, переваривая слова, которые услышал. Он смотрит в карие глаза напротив и видит в них искренность, видит там доказательство того, о чем говорит старший. Это не пранк, это не шутка. Сейчас младший в этом уверен. — Да. Я чувствую. Я чувствую то, что чувствуешь ты. И да, это нифига не дружба, — Ефим смелеет и приближается ближе, но границу не переходит. Это может быть слишком. Салон машины заполняет песня «Pharaon — Одним Целым» и оба парня расплываются в улыбке, узнавая мелодию. — Ну и дерьмо, — комментирует Эдик, делая тише. — Да нормально, — Ефим делает громче и смущенно улыбается под взглядом старшего. — Нет, быть такого не может. Я не мог полюбить парня с таким вкусом в музыке, — притворно разочаровывается Эдик, но не может не улыбаться. — Что ты сказал? — переспрашивает Фима, начиная рыться в пакетах с едой, чтобы спрятать горящие алым щеки и не смотреть парню в глаза. — Я сказал, что тебе нравится плохая музыка, — отвечает Эдик, наблюдая за блондином. — Перед этим. Ты сказал что-то. — Да ничего я не говорил, — Эд притягивает к себе свой пакет с едой, наконец начиная есть уже остывшую еду. Они ужинают молча, смотря на любимый вечерний Киев и просто слушая музыку. Каждый что-то обдумывает и размышляет о том, что только что произошло. Что будет дальше? Как себя теперь вести? Слишком много вопросов и совсем никаких ответов. Безумно голодный Ефим доедает первым и допив свою колу, откидывается на сиденье. Эдик дожевывает бургер и собирает мусор, сложив все в один пакет и закидывая его на заднее сиденье. — Сейчас бы чего-то сладенького, — говорит Эдик, мечтательно прикрывая глаза. — Как твои конфеты. Фима расплывается в улыбке, а затем думает над чем-то. — А что, если я скажу, что у меня есть что-то слаще, чем мои конфеты? — смелеет парень, вызывая заинтересованность старшего. Блондин собирает яйца в кулак и посмотрев на Эдика, несмело нагибается к нему, замечая, что тот тоже подается вперед, поняв, о чем говорит Кравченко. Когда между их губами остается расстояние в несколько сантиметров, парни прикрывают глаза и медленно смыкают губы в поцелуе. Слишком трепетно, слишком нежно. Эдику кажется, что сейчас он в свои двадцать девять снова стал подростком и это первый раз в его жизни. Первый раз он ощущает во время обычного поцелуя такой ураган эмоций внутри себя, и первый раз он чувствует себя настолько счастливым. Два сердца бьются в одном ритме и старший смелеет, кладя руку на шею блондина, который в ответ углубляет поцелуй языком, тоже обхватывая парня за шею. Они отстраняются на секунду, чтобы подышать, но потом сразу же снова смыкают губы, наслаждаясь этим моментом. — Это действительно самое сладкое, что я когда либо пробовал, — комментирует Эдик, но Фим, вместо того, чтобы ответить, просто улыбается и снова тянется за поцелуем. Они действительно не знают, куда это приведет. Ни один из них. Но парни осознают, что именно сейчас они счастливы, именно сейчас им хорошо, поэтому они больше не сомневаются в своих чувствах. — Что будет дальше? — спрашивает Ефим, заглядывая в карие глаза напротив. — А дальше мы с тобой дойдем до финала и поборемся за победу. Теперь нам будет проще, потому что мы есть друг у друга. — Будем всегда в одной команде? — спрашивает счастливый Ефим. — Будем всегда в одной команде, — кивает старший, возвращаясь к своему десерту.