Вдвоём

После того как Верховенский озвучил своё странное предложение «попробовать втроем», в комнате воцарилась давящая тишина. Все смотрели друг на друга и совершенно не знали, как реагировать и что говорить. Верховенский сразу же понял, что сказал самую неуместную и пошлую вещь, которую только можно представить в этой ситуации, и соображал намного хуже остальных. Он просто физически не мог говорить от стыда и от разочарования в самом себе. Ставрогин неподвижно смотрел на Верховенского, краем глаза замечая взгляд Лизы, в упор направленный на него самого. Пётр Степанович был не в состоянии понять ничьих эмоций и ощущал только ком в горле. Наконец, Верховенский шумно втянул воздух и опустил взгляд. Для Ставрогина это движение стало каким-то сигналом. Он быстрым и уверенным шагом направился к Верховенскому, схватил его за предплечье и буквально потащил за собой из комнаты. В коридоре Верховенский безвольно следовал за Ставрогиным, не смея посмотреть на него. Николай Всеволодович резко остановился у своего кабинета, распахнул его дверь и таким же грубым движением затолкнул туда Верховенского. Сам зашёл следом, закрыл дверь и опёрся на неё спиной, устало потирая виски. Верховенский стоял посреди кабинета, до сих пор не смея взглянуть на Николая Всеволодовича, отчего выглядел жалко. Ставрогин серьезно смотрел на него и криво улыбался. — Ну-с? — наконец проговорил он металлическим голосом и скрестил руки на груди. Не прошло и секунды, как его собеседник отреагировал. — Я всё понимаю, Николай Всеволодович! — ужасно заторопился Верховенский, — Понимаю, всё понимаю! Да-да, всё! — Что понимаете? — прервал его Ставрогин. Этот тон, этот сухой вопрос ещё больше задел расстроенную душу Верховенского. Он поднял на Ставрогина глаза, красные, полные слёз и безграничного отчаяния. Это отчаяние произвело на Ставрогина давящее впечатление. Он вдруг полностью осознал, что перед ним — глубоко несчастный человек. — Что вы понимаете? — уже не так жёстко повторил свой вопрос Николай Всеволодович. — Понимаю, — медленно проговорил Верховенский шёпотом, однако потом снова заторопился до невозможности, — что вы хотите «вдвоём». Я и до этого понимал, до того, как предлагал. Всё прекрасно видел и понимал, но сказал всё равно. Потому что по-другому не мог и не простил бы себе, если бы не предложил… Я уйду, Николай Всеволодович, — вдруг оборвал он и даже сделал шаг к двери. Ставрогин не шелохнулся. Он продолжал загораживать единственный выход из своего кабинета. Верховенский как никогда раньше чувствовал себя загнанным в западню. В сладкую и мучительную западню, в которой он оказался ещё задолго до этого дня. — Вы правы, я действительно хочу «вдвоём», — задумчиво протянул Николай Всеволодович. — Прошу, выпустите меня, — вдруг горячо прошептал Верховенский, хватаясь за голову, — умоляю, выпустите. Я не выдержу более. Ставрогин неподвижно стоял у двери. Верховенский хотел сказать что-то ещё, однако действительно не выдержал: у него началась истерика. Он взвыл и разрыдался. Верховенский всё пытался взять себя под контроль и договорить, но это лишь усугубляло положение. С каждой его попыткой горячие слёзы накатывали с новой силой, будто бы перегоняя друг друга. Он судорожно пытался вытереть их, но это не приносило никакого результата, а лишь придавало ему ещё более жалкий и беззащитный вид. — Николай Всеволодович, помиримтесь! — вдруг отчётливо произнёс Пётр Степанович не своим голосом, оторвав руки от лица. Ставрогин побледнел и бросился к Верховенскому, всерьёз беспокоясь за его рассудок. Подхватив совершенно безвольного Верховенского под руки, Николай Всеволодович заставил его сесть в кресло. А сам опустился перед ним, вглядываясь в лицо Петра Степановича, который больше не рыдал, а только бессильно всхлипывал. Ставрогин осторожно взял ладонь Верховенского в свою, рассчитывая успокоить его. Однако он отреагировал неожиданно: вырвал свою ладонь и стал заламывать руки. Ставрогин продолжал попытки встретиться глазами с Верховенским. — Зачем же вы мой взгляд-то сейчас ловите? — с грустью сказал Пётр Степанович, — Сами будто не знаете, что там найдёте. Я люблю вас и от этого только предложил. Не мог потому что больше, хоть и всё заранее понимал. — Раз любите, зачем же Лизу привезли? — проговорил Ставрогин, склонив голову на бок. — Вы же хотели только «вдвоём», и сами говорили мне не раз. Я и привёл вам Лизу, чтобы вы могли «вдвоём», чтобы вам было хорошо. Я ведь только этого для вас желаю. А своё сказал так, от безнадёжности. Не обращайте внимания, забудьте, — пролепетал он. — Вы почему решили, что «вдвоём» — это с Лизой? — Ставрогин продолжал полностью игнорировать оправдания своего собеседника. — Не с Лизой? — удивился Верховенский, и его взгляд потускнел. Он не мог поверить, что даже тут промахнулся. — Не с Лизой, — кивнул Ставрогин. — А с кем? — машинально спросил Верховенский, от отчаяния уже не понимая совершенную бестактность этого вопроса. Ставрогин усмехнулся, испытывающе посмотрел на Верховенского и легонько приподнял его подбородок, вынуждая встретиться с ним глазами. Спустя несколько секунд потухший взгляд Верховенского вдруг вспыхнул, а на заплаканном лице появилась лучезарная улыбка. Ставрогин тоже улыбнулся, а потом кивнул, подтверждая догадку Верховенского.