Злой Гений 2000

Пламя свечей трепыхалось, играясь в светлых кудрях. Аэн мог вечность смотреть на эту красоту. — И что же, ты хочешь, чтобы я их всех убил? — Ксантос поднял голову, прерывая наслаждение — и не только эстетическое. — Ну почему же «убил», — усмехнулся Аэн, запуская пальцы в мягкие завитки и подталкивая голову туда, где она только что была. — Всего лишь обманул. — Он задержал дыхание от удовольствия, выдохнул сквозь зубы. — Только представь: твои моряки отплывают от берега, будто войско сбегает, но на самом деле корабли пусты: настоящее войско засело в лесу. Персы начинают грузиться в погоню, и пока они толкутся на своих галерах — без порядка, строя и команды — твои воины идут в атаку. Ксантос снова вскинул взгляд, отер блестящие губы. — Персы будут зажаты на кораблях, сопротивляться не смогут. Вряд ли кто-то из них спасется. — И ты, консул Ксантос, навеки войдёшь в историю как победитель непобедимых. — А ты — как самый злой гений, жестокосердный Аэн, — криво усмехнулся Ксантос. Аэн выгнул бровь. — Если ты хотел советов о том, как плясать с персами или ну, скажем, петь, тебе следовало молиться обычной музе. Ты же молился злому гению — и вот я здесь. Ксантос втянул воздух, улыбнулся и пополз вверх, добираясь до губ. — Я все еще не могу поверить, что ты показался мне во плоти. — Моя плоть не устояла, — Аэн качнул бедрами, доказывая слова делом. Губы Ксантоса — горячие, нетерпеливые — прижались к шее, мазнули выше, язык обжег мочку уха. Тело так жарко вдавило в кровать. Аэн охнул, обвил руками могучие плечи, выгнулся, моля о большем. А ведь он — божественный дух. Как он позволил жалкому человечку обрести над собой такую власть? Сколько их было — императоры, полководцы, жрецы — и никому он даже не показался, лишь шептал на ухо гадкие мысли, подсказывал жестокие планы, глушил совестливые порывы — а этот? Только ли дело в том, что совратить его с прямого пути оказалось делом таким затратным? Аэн ведь который год рядом, а человечек все ратует за врагов, сбавляет свои и чужие потери. В этом дело? Или что говорить с ним хорошо, а молчать — и того лучше? Или что смотрит так — уверенно, чуть насмешливо… и тепло. И что от глаз этих зелено- виноградных плавятся колени? От улыбки поджимаются пальцы ног? От мягкости светлых волос горит в груди, а в голове только и стучит боевым ритмом: «Ксан-тос, Ксан-тос, Ксан-тос…» А в такую ночь, как эта, они — единое целое, и не разберешь, где божественный дух, а где человек, где злой гений, где полководец, где кончается выдох одного и начинается вдох другого… Жаркий шепот опалил ухо: — Во время битвы… ты будешь со мной? — Конечно, великий Ксантос. Видимый только тебе, я буду направлять твою руку и указывать брешь в броне врага. Со мной — ты непобедим. — Я люблю тебя, мой вдохновитель. Аэн закинул ноги на сильные бедра. — Докажи.

***

Ксантос уснул, а Аэн еще долго сидел на подушках. Когда свечи, кроме одной, догорели, руки сами потянулись к крошечному огню. Аэн выудил ниточку пламени и принялся рисовать ею в воздухе. Несколько быстрых штрихов — и под потолком проступило мускулистое тело, сильное даже в отдыхе, умиротворенное лицо и встопорщенные во сне кудри. Светлые ресницы, тяжёлая челюсть, прямой красивый нос. Столько спокойствия было в этом образе, столько тихого счастья, что Аэн опустился на подушку и — впервые в своей долгой нечеловеческой жизни — заснул. Ему виделась темнота и пятно света, из которого он создавал рисунки. Казалось, он сидел так тысячи лет, без надежды на отдых, — но вот на плечи легли знакомые руки. Гладили, сжимали, дарили заботу. — Аэн, Аэн… Проснись, ты… заработался… Аэн хотел обернуться — но проснулся. Было светло. В воздухе разливался тревожный вой боевых труб. Шатёр был пуст — Ксантос решил его не будить. Аэн поднялся, потягиваясь перед сладкой битвой, но рядом что-то блеснуло: под потолком еще витал созданный им из огня образ. — Красиво, — вздохнули из-за плеча. На подушках сидел крошечный юноша — размером с ладонь, не больше. Прозрачная кожа и искристые глаза говорили о божественном происхождении, как и роскошная лазурная тога, и белоснежные крылья, и лавровый венок в пшеничных кудрях. — Кто ты, дитя? — спросил Аэн. — Как кто? Я — Хоро, твоя муза. — Я сам — злой гений, разве может быть муза у музы? — Мы полагаемся любому творцу, — глаза юноши блестели смехом. — Ты сотворил — и вот я здесь. Ну разве не мило? Аэн снисходительно улыбнулся. — Ты и в бой со мной пойдёшь? — Нет, в битве мне не место. А теперь и тебе. А вот это уже отдавало нахальством. — Это еще почему? — Да ведь ты и драться не умеешь. — Глупая муза, до драки мне дела нет, я лишь вдохновляю моего героя. –«Моего героя» — с каких пор эта фраза стала значить так много? Когда от нее начало трепетать сердце и взрываться гордостью грудь? Аэн поглядел на кончики пальцев, запачканные пеплом от рисования. — Битва мне не страшна — крылья унесут от любой атаки. Хоро усмехнулся — и теперь его лицо не смотрелось ни милым, ни добрым: — А ты попробуй взлети. Что за шутки? Магия — сущность духа, она наполняет легкие, бьётся в сердце, бежит по венам с кровью. Аэн зажмурился — и ощутил себя отчаянно пустым. В ужасе он открыл глаза. Желудок сжался от холода. — Что… что ты сделал со мной, гаденыш? — зарычал он. — Да разве ж это я? — хихикнул Хоро, взмывая под потолок. — Ты сам нарушил законы. Знаешь ведь, что любить человека музе запрещено. — Молчи, глупый! Во мне нет любви! Я злой гений, черная муза, я не умею любить! — Твой рисунок говорит другое. Аэн взвыл, замахал руками, развевая остатки огненного образа, а потом упал на колени, пряча лицо в ладонях. Как же он допустил? Как не догадался, почему потерял бесплотность? Что теперь с ним будет? Крошечное чуть тёплое тельце опустилось на правое плечо. — Не печалься, жестокосердный Аэн, есть способ вновь обрести крылья. Две тысячи лет ты проживёшь человеком, перерождаясь, но все помня, и если ни разу не поддашься любви — в конце срока станешь, как и был, злым гением. Если же нет, если не выдержишь и влюбишься — станешь смертным бесповоротно, а я… — Хоро умолк, будто сболтнул лишнего. — А ты? — насторожился Аэн. — Так и знал, что у тебя здесь выгода. Говори же, ну? — А я займу твое место, — злорадство так и прыснуло с языка. — Сколько можно танцы да песни вдохновлять, хочу героями воспеваться. Ясно? На место отчаяния пришла ярость. — Ну уж нет, — прошипел Аэн, сжимая кулаки до боли. — Я докажу тебе, мелкий бес, докажу, что злее гения, чем я, не бывает, что душа моя чёрна, а помыслы ядовиты. Каждую жизнь проживу, губя и портя чужие, и через две тысячи лет… Вой труб — отчаянный, жалкий — надорвал воздух. Аэн вскочил, леденея: — Ксантос! Солдаты опустили носилки у входа. Аэн упал на колени. Долго гладил мокрые от крови кудри, целовал холодные губы. Слезы жгли щеки, будто капли раскаленного воска. Когда он поднял глаза, взгляд его был черен. — Что же, теперь прожить две тысячи лет без любви будет и вовсе не трудно.

***

Егор поставил кончик красного маркера в левый верхний угол квадратика и очертил линию наискосок, а потом провел такую же диагональ из противоположного угла. Силы приложил столько, что продрал глянцевую бумагу, зато крестик получился, что надо — яркий и окончательный, перечеркивающий сегодняшний понедельник в календаре. Дальше шли две недели кружочков и в конце — пятница, обведенная сердечком. Следующая пятница — день свободы. А ведь сегодня уже понедельник. — Не рано ли радуешься, дизайнер Огибайлов? — захихикали из-за плеча. — Понедельник только начался, а ты его уже перечеркиваешь. Егор отмахнулся: — Не твое дело, мелочь пузатая. Что может сегодня случиться? Или завтра? Или в любой день до следующей пятницы? У сегодняшних людей в жизни ничего не происходит: ни чумы, ни инквизиции, ни — простигосподи — динозавров. Хоро повернулся в воздухе и пересел на монитор, болтая ножками в золотых сандалиях: — А я слышал, сегодня приедет новый начальник. — Подумаешь, событие, — фыркнул Егор, смахивая наглеца с открытого на рабочем столе проекта очередной вывески «Аренда помещений». — Скольких я уже выжил. А этого, может, даже оставлю. Уж до пятницы как-нибудь доживу, а там… — он закинул руки за голову, хрустко потянулся. — Я смотрю, ты за жизни подобрел, жестокосердный Аэн. Егор выключил монитор. Из погасшей темноты на него глядел патлатый оболтус в чёрной футболке с надписью «Я вас слушаю». — Да уж конечно, больше не советник при Медичи, не наставник Торквемады, не правая рука Кромвеля, — он забрал волосы в смешную «пальмочку» на макушке. — Масштабы другие. Гажу по мелочи, да и то, когда голова разболится. Но вот увидишь — уже в следующую пятницу все будет по-другому. — Проживи хотя бы понедельник, — ухмыльнулся Хоро. — Заладил ты со своим понедельником… В дверь постучались — тихонько, как постучались бы в пещеру дракону с просьбой дать погонять сокровищ. — Егор, — пискнула менеджер Саша, так и не решаясь войти. — Новый начальник вызывает, знакомиться. Егор крутанулся на стуле. От радости не хотелось даже хамить. — Иду. — Он поднялся, чуть не приплясывая. — Жди здесь, бездарь ушастый. — Вот это сейчас обидно было, — буркнул Хоро, улетая на подоконник и прячась за кактус, на который Егор приклеил игрушечные глаза. — Лувр тебе в этой жизни, конечно, не грозит, в отличие от прошлых, но я и тут умудрился из тебя дизайнера года сделать! Какой я тебе бездарь ушастый? — Ладно-ладно, прости, — хохотнул Егор и добавил: — Не такой уж ты ушастый. И он резво зашагал к кабинету, насвистывая: «Я свободе-е-ен…» Уже-уже. Почти. За спиной явно чесались крылья, а кожа будто начала блестеть. Совсем скоро он освободится от бренного тела, глупых человеческих законов, нужды удовлетворять себя в воздухе, пище, сексе — и сосредоточится на том, что доставляет больше всего счастья: поганить чистые человеческие души. С безопасного расстояния. С улыбкой он открыл дверь — и замер. В груди взорвалось атомное облако, опадая ядовитыми осадками в желудок. Егор привалился к косяку. Светлые кудри, правда теперь красиво подстриженные, зелено-виноградные глаза, прямой нос и тяжёлая челюсть. Знакомое до родинки тело, закованное в такой неуместный костюм, повязанное глупым аляповатым галстуком. Так вот отчего злорадствовал поганец Хоро. Знал. Егор сглотнул. Пальцы задрожали, сердце застучало в двухтысячелетнем ритме: «Ксан-тос, Ксан-тос, Ксан-тос…» Мозг взял отпуск без содержания, оставляя сердце за старшего. Колени размякли, в глазах задвоилось. — Все собрались? — и даже голос тот же. Узнает? Вспомнит? Егор вцепился взглядом. Хотелось, чтобы посмотрел — чтобы встретиться глазами, напиться, напитаться опять этой зелёной нежности. — Вы никого не забыли? — вышло почти ровно. Один взгляд — и ясно: не знает. Не помнит. В груди заныло. В носу защипало. — Ну, коль скоро все собрались — прошу, присаживайтесь, будем знакомиться. Меня зовут Кирилл Леонидович Опалихин, и для тех, кто не в курсе, сообщаю, что назначен директором агентства. Мне бы очень хотелось узнать, кого и как из вас зовут и кто чем занимается. Кто будет первым? Все, кажется, представлялись, что-то говорили, но все это было далеко и едва доносилось — Егор будто упал в аквариум. «Кирилл». Блокнот сам прыгнул в руку, а пальцы выдернули карандаш. Егор опомнился, когда до черточки знакомый профиль уже проступил на бумаге. В офисе зависла тишина, как в окопе. Все смотрели на него и ждали. — Егор Огибайлов, — сказал он, поднимая глаза. — Дизайнер. Но вы, наверное, и так догадались? — улыбка вышла полынно-горькой. — Да, методом исключения с применением дедукции это мне удалось. Но очень хотелось услышать ваш голос. — Кирилл окинул офис знакомым властным взглядом. Раньше этот взгляд теплел, стоило им столкнуться, но сейчас внимания досталось даже меньше, чем всем. — Что ж, прекрасно. Вот и познакомились. А теперь прошу вас приступить к работе: как говорится, солнце еще высоко. Все двинулись к выходу. Егор с трудом отлепился от косяка и побрел к себе — как зомби. Необъяснимые чары спали, стоило ему закрыть дверь своего кабинета. Мозг вернулся из отпуска посвежевшим и дал сердцу как следует под дых. Какого черта? Это не Ксантос! Подумаешь, лицом похож, но ведь сердце было ему когда-то отдано не за кудри! — Я его выживу! — прошипел Егор парящему над головой Хоро. — Рано радуешься, паршивец. Что я, не знаю, как с такими жлобами управляться? Больше всего им западло прогибаться под малолетнего идиота — а такого строить из себя я научился. Этот Опалихин и недели не продержится, вот тебе мое слово. Не будь я злым гением, жестокосердным Аэном! Открыв свежий заказ, он принялся за дело: с большой любовью нарисовал в качестве логотипа член — в мельчайших деталях, тщательно, до волосков на яйцах. Ожидаемо, уже через час за дверью послышались сначала рыдания менеджера Сашеньки: «Я так больше не могу! Не могу!», а потом низкий бас, интересующийся: «Что ты там не можешь?» А еще через пять минут Егора вызвали на ковер. Смотреть в зелено-виноградные глаза нахально было пыткой. Но Егор вспоминал календарь и обведенную сердечком пятницу, и эмоции завязывались в узел. Это не Ксантос. Вот сейчас этот придурок начнёт орать, угрожать и беситься, и все встанет на свои места. Егор ждал — а придурок все не бесился. — Интересная концепция… — сказал он задумчиво. — К сожалению, я не в курсе, как именно это связано с деятельностью организации, но поверю, что логотип в полной мере отражает её суть. — Он поразглядывал картинку с неподдельным интересом… и улыбнулся: — Егор, а можно вопрос? — Ну, — вот и все, что удалось выдавить из горла. — А ты с натуры рисовал? Как же он смотрел. Уверенно, чуть насмешливо — и тепло. Так, как умел смотреть тот. А эти глаза… Светлые ресницы, смешливые морщинки, темные крапинки в прозрачной зелени. Смотреть в них так близко не было сил, Егор опустил взгляд — и наткнулся на длинные пальцы… сильное запястье в серебряном браслете часов… загорелую кожу, такую сладко-карамельную на фоне белоснежной манжеты… Так. Все. Стоп. Егор тряхнул головой. — Ну. — Сравнивать с оригиналом не буду, поверю твоему намётанному глазу, хотя, на мой взгляд, маловат… Впрочем, заказчикам судить, — он вернул Егору листок со словами: — Бабы дуры, не ценят красоты, так что давай ты сам будешь говорить с заказчиком, как специалист. Думаю, тебе они должны поверить и согласиться с твоим видением их знака. Егор стоял и смотрел, не в силах поверить, что его обыграли на его же поле. Он уже открыл дверь с табличкой «Осторожно! Злой дизайнер!», когда его окликнули. — Стоп! Егор, а ты один вариант, что ли, сделал? Нет? Ну как же… Ладно. Ты, знаешь, второй сделай на этой же основе. Может… яйца побреешь? В другой ситуации Егор бы смеялся. Да что там, он бы расцеловал этого мужика — расцеловал, да. Но сейчас за проваленный план было обидно. — В смысле? — В прямом. Понимаешь, не все любят меха, кто-то ценит кожу. Так что давай — брей яйца! И вот еще что… ммм… сделай-ка ты еще и третий вариант… Например, в профиль! Да! Надо удовлетворять клиента всесторонне! Егор с силой захлопнул за собой дверь. Из-за нее донеслось бодрое: — Сашенька, что же ты не звонишь? Звони, договаривайся! Егор плюхнулся на стул. Напротив, сидя верхом на мониторе, Хоро корчился от смеха — крылышки так и дрожали. Егор прицелился и щелкнул его пальцем, отправляя в кружку трехдневного чая. Сразу полегчало. Уже через пару секунд он выудил зарвавшуюся золотую рыбку на волю. Встряхнул, подул, дал салфетку. Все-таки за две тысячи лет малыш Хоро стал… ну, что уж там, единственным другом. Не бросил ни в одной жизни, ни в одной смерти. Исправно дарил вдохновение. Возможно, удастся уговорить его остаться, когда Егор снова станет злым гением. А он станет им, тут нет сомнений. — Это только начало, — сказал он мрачно своему мокрому музу. Но в памяти все всплывала улыбка. Уверенная, чуть насмешливая — тёплая.

***

Егор уже который час мерил свой кабинет шагами: двадцать пять на сорок. А если шагать шире — то семнадцать на двадцать один. Но сколько он ни шагал, ближе к своей цели все равно не был. В сердцах он схватил красный маркер и перечеркнул очередной день. Очередной понедельник. Неделю он уже мозолит глаза новому начальству — неделю! — а эффекта никакого. — Что-то ты не весел, злой гений, — захихикали из-за кактуса. — Отвали. — Да ведь всего пять дней осталось — только не говори, что успел влюбиться. — Еще чего! — Да ладно, что я, не вижу? Последнее время только и рисуешь — то профиль римский, то хуи. Это не любовь? Егор замер напротив подоконника и ткнул в кактус пальцем. — Хуи я рисую, чтобы довести его. Бугаи, как он, на такое особенно ведутся. — А он что? — елейно пропел Хоро. Егор плюхнулся на компьютерный стул: — Не ведется… — Ты же сам, как напьешься, расписываешь мне Ксантоса — ум, благородство, доброту. Неужто ты думал, что в этой жизни Ксантос… — Это не Ксантос, слышишь? — взорвался Егор. — Это просто… просто мужик! И чувств у меня к нему — гребаный ноль! А сейчас вали, у меня проект горит. — Он уставился в монитор, пощелкал мышкой. — То есть, я хотел сказать, лети сюда, мне вдохновение нужно. Хоро обидчиво вздохнул из-за кактуса. — Вот так, то «отвали», а то «вдохновение нужно». Я ведь и неписун наслать могу. Егор смягчился. — Ладно-ладно, прости. Ну иди сюда, печенек тебе нарисую. Лучше нет, вот смотри… — Что это? — спросил Хоро, устраиваясь на свое обычное место на правом плече. — Это тебе медаль, — Егор быстро задвигал мышкой. — «Самому злобненькому музу», — прочитал Хоро и, взвизгнув, прокрутился в воздухе. Крылья встопорщились, тога запуталась — ну вылитый воробей в золотых сандалиях. — Ты, малыш, точно злым гением стать мечтаешь, а не купидоном каким-нибудь? — уточнил Егор, наблюдая за мелькающими в кульбитах перьями. Когда на его плече снова потеплело от крошечного тельца, он сел прямее. — За работу. Проект был серьёзный, работали они усердно, и Егор не заметил, как за окном стемнело, в голове помутнело, и он уткнулся носом в стол. Проснулся он от любимого шепота: — Егор. Егор… проснись. — До плеча дотронулись горячие пальцы. — Ты заработался. Совсем как во сне, без пяти дней две тысячи лет назад. Егор поднял голову, поморгал, отгоняя невозможное видение, и тут же скривился от боли: все тело затекло. Сильные пальцы прошлись по плечам, сжали около шеи и принялись разминать усталые мышцы. Правильно, знакомо. Именно там, где надо. Егор задержал дыхание. Жаром прострелило от пальцев ног до «пальмочки» на макушке. Сердце заколотилось: «Ксан-тос, Ксан-тос, Ксан-тос», с губ сорвался еле слышный стон. Руки исчезли. Егор замер, ожидая хлопка двери, но Кирилл не ушел. Негромко сказал: — Собирайся, подвезу тебя домой. Егор чуть не взвыл. Всю дорогу они молчали. Егор жмурился, боясь и надеясь услышать: «Я люблю тебя, мой вдохновитель», но Кирилл рулил тихо — и лишь при прощании зелено-виноградные глаза улыбнулись: «До завтра». Егор кивнул. Как же хотелось этого завтра. Половину ночи он просидел на подоконнике, курил и, улыбаясь, смотрел на звёзды. И почти жалел, что оставил на директорском столе похабную картинку, изображающую Кирилла голым, с торчащим эрегированным членом, за который он ухватился одной рукой.

***

Вторник Егор метался. Что не так с этим человеком? Почему Егор опять думает только о нем? Ведь ему нельзя влюбляться. Нельзя. Нельзя! И не только потому что стать снова злым гением — главная мечта двух тысячелетий жизней. Дело не только в этом. Если там наверху заподозрят, что он влюбился, с него потребуют доказательств. Каких — у Егора были подозрения. Уничтожить источник чувств — разве может быть свидетельство нелюбви вернее? Вот Егор и метался. Делал глупости, рычал, портил заказы, дошёл до самой ручки — а в среду навалилась апатия. Хоро пытался вдохновлять, но не вышло. Окончательно изведясь, в обеденный перерыв Егор пошел в курилку. Там было многолюдно. Вокруг болтали менеджеры и программисты; Сашенька, кажется, флиртовала с программистом, но все это было безразлично. Егор выдыхал дым и разглядывал тощие деревья за окном. На внезапное затишье он обернулся — Кирилл, в своем нелепом костюме и еще более нелепом галстуке. Хотелось содрать глупые шмотки, вцепиться губами, запустить пальцы в волосы и твердить: «Ты мой герой, слышишь? Мой!» Ведь Кирилл все еще герой, это было несомненно — только был он больше не его, не Егора. Теперь он боготворим всеми. Вот он делает царский взмах рукой, мол, курите, я без претензий. Вот улыбается менеджеру Сашеньке — и она расцветает. Вот перекидывается словами с программистом — и тот выпячивает горделивую грудь. Вот просит зажигалку — и пять рук наперегонки предлагают свою. Сволочи, гады, да как они смеют!.. — У тебя нет вкуса, — вырвалось внезапно и против воли. — Галстук совершенно отвратительный. Воздух в курилке потяжелел — и не от дыма семерых курильщиков. Сашенька ахнула: — Егор! Да как ты можешь!.. Это… Ни в какие ворота не лезет. Ты всех достал своими закидонами. Кирилл смотрел удивленно, но молчал. Оставалось только гнуть свою линию. — Я не выношу дурного вкуса. Могу всё простить, только не это. Кирилл оглядел себя чуть растерянно, будто впервые задумавшись о гардеробе. — Да ладно, Саш. Галстук действительно… не того. Я их ни выбирать, ни носить не умею — всю жизнь носил зелёный, форменный. — Зажимая губами сигарету, он ослабил узел, а затем и вовсе снял «удавку». Подержал в руке, потом накинул его на шею Егору. — Дарю! Запах из прошлого метнулся куда-то в подсознание, сминая последние барьеры. Егор вцепился в кончик галстука: казалось, шелк под пальцами — единственное, что еще удерживает в реальности. — Тебе он просто не идёт, — выдавил он, отворачиваясь к окну. На чертовом галстуке хотелось повеситься. — В четверг я докажу тебе, — рычал он на Хоро, вернувшись в кабинет. Он трясся от страха, уже представляя выбор, что ждёт его в пятницу. Но есть, есть еще целый четверг. — Завтра я покажу, что не люблю его. Вот увидишь! — Он поднял голову к подвесному потолку: — Вы все увидите!

***

Он составил мастерский план-многоходовку, которая ясно бы доказывала, что дел до Кирилла ему нет. Но наступил четверг — а с ним и адская головная боль. Егор так и стоял посреди менеджерского зала, взведя голосовые сирены на полную мощь. — На хуй! Не буду! Не буду я делать эту пошлость! — только это помогало забыть о боли хотя бы на секунду. Уже через минуту появился Кирилл. — Стоп, Егор, у тебя голова болит? Егор чуть не застонал от внезапного облегчения. Сначала разжались кулаки, потом опустились плечи. Он кивнул и слегка покачнулся. В ту же секунду Кирилл был рядом, позволил опереться на себя. — Саша. Найди таблетку от головной боли. Быстро, девочки, быстро! Менеджеры встрепенулись, засуетились, но Егор чувствовал только крепкие руки на талии, слышал только заботливый шепот в ухо: — Пойдём, Егорка, пойдём, сядем, выпьем таблеточку, потом чайку нам девочки сделают… Потом был диван в кабинете директора, врач и таблетки. Егор посопротивлялся, но Кирилл сел рядом и приобнял за плечо. Это простое, но волшебное действие решило все проблемы. — Значит так. Я сейчас везу тебя домой. — Не хочу домой, — сказал Егор на границе забытья. — Мне здесь нравится. — Егор, тебе бы поспать надо. Страхи отключились, язык говорил, что вертелось на нем уже вторую неделю. — С тобой хочу поспать. Реакцию Кирилла он не услышал. Находиться рядом было так хорошо, что план-многоходовка с треском провалился — как и Егор, в сон.

***

Егор с ненавистью буравил глазами день календаря, обведенный сердечком. Пятница, вот ты и пришла. Только ни радости, ни предвкушения не было. На душе — гадко и беспросветно, совсем как за окном. — Они тебя ждут, — над плечом потеплело. Голос Хоро был непривычно тихим. Печальным. — Уже сегодня сможешь вернуться. Егор скосил глаза — муз пересел на мышку, задумчиво крутя колёсико. Выглядел он тоже неважно. — Ну говори, что там. — Они хотят… чтобы ты доказал, что не любишь. Сердце сжалось. Егор сглотнул по сухому горлу. — Как? С виноватым взглядом Хоро поводил руками, проявляя на столе небольшой кинжал в кожаных ножнах. Егор засопел. Уронил лицо на ладони и сидел так, слушая мерное жужжание процессора. — Мне правда жаль, — сказал Хоро. Егор кивнул, обтер лицо ладонью. Что ж, пара часов у него еще есть. Чтобы хоть немного отвлечься, он принялся рисовать. Ксантоса — в нелепом костюме, с глупым галстуком — а рядом себя. В объятиях. В поцелуе. В постели. Карандаш местами прорывал бумагу, Егор шипел, ожесточенно тёр ластиком, но продолжал творить. Стук в дверь он попросту не услышал. — Егор! Егор! Там какая-то мадам пришла к Опалихину, похоже, сейчас будет скандал! — потеряв страх, ворвалась Сашенька в дизайнерскую. — И что? — Кирилл Леонидович тебя зовёт… — Не хочу. — Ну и скотина ты! — психанула девушка и побежала заниматься документами. Егор помедлил еще минуту, глядя на блестящее лезвие, а потом сунул нож в карман и пошел в кабинет директора. Дамочка была и в самом деле сумасшедшая. Она что-то кричала, тыкала в бумаги, но Кирилл был глыбой спокойствия и терпения. Ничто не могло его сбить. Он задавал вопросы, приводил аргументы, взывал к рассудку — и ожидаемо победил. Дамочка, обиженно пыхтя, удалилась, и Егор остался один на один с решением. Один на один с Кириллом. Рукоятка у кинжала была совсем ледяной.  — Знаешь, Егорка, тот самый первый вариант был самым уместным, — задумчиво глядя на дверь, произнёс Кирилл. — И отлично бы смотрелся на любом фоне… Как же он был близко. Стоял чуть впереди, повернувшись широкой спиной. Не боялся, не ждал подвоха. «Докажи… — шептали голоса в ухо. — Что не любишь, что готов снова быть злым гением, что достоин чёрных крыльев…» В висках ритмично стучало. Егор зажмурился. Один взмах — и он снова станет чёрной музой. Вдохновлять на злодеяния, жить вечно, быть свободным от любви. Быть бесплотным. Не чувствовать ни голода, ни жажды, ни радости, ни печали. Не ощущать вкус кофе или шоколада, не вдыхать запах моря или мяты, не чувствовать под пальцами мягкость кошачьей шерсти. Не прикасаться больше к карандашу, никогда не рисовать. Никогда не любоваться на зелено-виноградные глаза, пусть даже издалека и ненадолго. Об этом ведь он мечтал тысячелетиями, разве нет? В висках застучало сильнее, и теперь Егор услышал. Это стучала жизнь. Улыбка растянула губы. Он разжал пальцы, внутри стало удивительно легко. — Хм. Ты еще и не таких тут увидишь, — сказал он, усмехаясь. — Порой вообще полный неадекват приходит, а эта… Договорить ему было не суждено: Кирилл повернулся, обхватил за талию, потянул на себя. Не удержавшись на ногах, Егор навалился сверху. Кресло крякнуло, заскрипело, но выдержало. Кто из них первый начал поцелуй, разобраться было сложно.

***

Егор проснулся ночью. Лунный свет серебрил подоконник. Блокнот и карандаш сами прыгнули в руки. Несколько быстрых штрихов — и на бумаге проступило мускулистое тело, сильное даже в отдыхе, умиротворенное лицо и встопорщенные во сне короткие волосы. Столько спокойствия было в этом образе, столько тихого счастья, что Егор улыбнулся и поцеловал светлую макушку. — Значит, остаешься? — сказали из-за плеча. Егор протянул ладонь — на него опустился крошка Хоро. — Остаюсь. Место злого гения официально свободно. Бери. Хоро уселся, скрестил ноги, пощекотал кожу перьями. — Да я подумал… я тоже остаюсь. — А как же герои? — удивился Егор. — Ну, а чем хуже вдохновлять художника? Или, скажем, писателя? Вон мы вместе с тобой сколько красоты натворили. Знаешь, как я тобой горжусь? Егор кивнул. Уголки глаз защипало благодарностью. — И я тобой. — Только… — Хоро шмыгнул носом, почесал кудри под лавровым венком — тот так и остался висеть набекрень. — Ты станешь человеком. Забудешь все, что было до этой жизни. — Ну и хорошо. — Жизнь будет только одна. — Зато какая… — И меня больше не будешь видеть. Егор сморгнул слезы. — Я буду тебя чувствовать. Они порисовали еще немного, а потом Егор устроился у Кирилла под боком. Там было тепло и уютно.

***

Проснулся он от запаха кофе и шипения масла на сковородке. Улыбка растянула лицо, он с удовольствием зевнул. А потом сел. Ощущение было, что он что-то забыл — но вот важное или нет, никак не понять. Квартира у Кирилла — большая и светлая, солнце так и лезло в окно. Весь пол был усеян рисунками — Кирилл, в разных позах, или они вместе. Егор хмыкнул: когда это он успел, казалось, спал всю ночь? Он поднял один из набросков. — А что, неплохо, а? — сказал он непонятно кому. Над правым плечом потеплело, и Егор зажмурился от распирающего чувства: захотелось рисовать, много-много, разного и красивого. Только не прямо сейчас — ведь сейчас голос из кухни донёс ласковое: — Омлет будешь? Если умоешься быстро, отдам тебе менее пригоревшую часть. Смеясь, Егор запрыгал в сторону ванной. Рот не переставал улыбаться, пальцы дрожали от счастья, сердце стучало в новом, радостном ритме: «Ки-рилл, Ки-рилл, Ки-рилл…» В душе было предвкушение. Впереди — целая жизнь.