Томас

       Горшечник Томас Якобсон жил на самом краю поселка, почти у леса.        Он жил один давно, с тех пор как похоронил мужа, сгоревшего от лагонской лихорадки, как спичка, за месяц.        Темноволосый, неразговорчивый мастер не особо жаловал людей, предпочитая скупую тишину вечеров с маленькой свечкой.        Томас давно отвадил от себя местных радетелей института семьи и брака, наотрез отказав тем немногим чудакам, рискнувшим засылать к нему сватов.        А последний неудавшийся кандидат, нахальный Лигро из дома Варен был изящно отправлен восвояси после того, как не придумал ничего лучше, чем решиться на безумие и презрев все обычаи, после трех отказов его посланникам попробовать добиться согласия на брак лично.        Томас, посмеиваясь про себя, максимально доходчиво разъяснил взбалмошному жениху, что не планирует больше выходить замуж и просит более его не мучать.        Лигро понял, что ему окончательно отказали, лишь когда пришел в себя в дверях, вежливо, но непреклонно провожаемый сильной, привыкшей к тяжелой работе рукой.        Согласно законам Калинды, омеги имели полное право выбирать себе мужа сами, случаи притеснений или не дай Пресветлый, домогательств и принуждения король Авиан рассматривал лично, и преступники сурово карались.        Пепельные кудри Лигро взлетели, серые глаза вспыхнули, желая еще раз увидеть непреклонные синие, но напрасно.        Дверь скрипнула, и раздосадованный кандидат неспешно отправился домой, вспоминая лицо горшечника и печалясь.        Томас еще понял бы, если бы у него были деньги, связи или какие-то другие заманчивые для женихов призы, но кроме дома, предусмотрительно записанного покойным Эриком на омегу да ремесла и небольших накоплений, позволявших содержать хозяйство в порядке, у него ничего не было.        На еду ему хватало, на приличную одежду тоже, и Томас был вполне доволен своей размеренной жизнью.        Поставив формы для новой партии посуды, он присел на лавку и устало вытянул длинные ноги.        Эрик любил говорить ему, блаженно перебирая мягкие волосы мужа после бурной страстной ночи, что взял за себя самого умного и красивого омегу, какой только может быть.        Томас вздохнул, пригорюнившись, он очень любил мужа, альфа ни разу в жизни не обругал его и уж тем более не поднял на него руку.        Второго такого клада ему не найти, да и ни к чему это.        В Рованне Томас насмотрелся всякого, и считал, что ему несказанно повезло — найти себе любящего альфу и прожить с ним столько лет в любви и согласии, но Пит Симс, его старинный друг-бета считал, что омега губит себя, не давая никакого шанса заглядывавшимся на еще молодого и привлекательного омегу альфам и сознательно обрекая себя на одиночество.        Омега с другом не спорил, но они оба знали, что Томас упрям и несговорчив и не хочет предавать память о муже, уступая глупым томлениям тела.        Якобсон почти никуда не ходил, изредка выезжая в город за припасами и на ярмарку, посуда и особенно мелкие тарелки по осени продавались хорошо, а харемской красной глиной он запасся еще месяц назад.        Томас не сорил деньгами и вел свои дела рачительно и умно, готовил он сам и только на одно увлечение не жалел монет.        Горшечник любил читать, привыкший к тому, что супруг млел от того, как ловко и быстро Томас читал, плавно перелистывая страницы и уплывая в мир фантазий.        Омега покупал недорогие, но напечатанные на хорошей бумаге книги, с удовольствием прижимая к себе славно пахнущие краской переплеты.        Они согревали его сердце и все владельцы книжных лавок в Бритсе знали приятного молчаливого омегу и оставляли для постоянного покупателя лакомые новинки.        Якобсон умылся, незатейливо позавтракал холодным мясным рулетом и запил все отваром из горянки — сладковатой ягоды, в изобилии растущей в окрестностях, прошел в мастерскую и нахмурился.        Он все откладывал поездку за черзийским камнем для смягчения глины, но сегодня запас кончился. Томас вздохнул, погода испортилась, серые тучи затянули небо и резко похолодало, ехать очень не хотелось, но придется.        Он устал, за беседой с торговцем Янисом пролетело много времени и возвращаться пришлось поздно, остановив фаэтон у старой мельницы.        Горшечник никогда не боялся ходить один, в обиду он себя не даст, но груз был слишком ценен, чтобы ввязаться в нелепую драку с какими-нибудь воришками или хулиганьем.        Томас дернул плечом, мечтая о скорейшем возвращении в уютное тепло дома и поплотнее прижал к себе обернутый веревками тюк.        Он уже свернул было на улочку, уходящую к дому, но вдруг услышал чей-то полузадушенный хрип.        Якобсон знал, что это небезопасно, но пройти мимо живого существа он не смог бы.        Омега пошел на странный звук, тревожно оглядывая сухие силуэты печальных вязов.        И выронил драгоценную ношу возле покосившегося, разбитого забора.        В кустах баруздника, неловко привалившись спиной к стене лежал фиамми.        Потомки темных эльфов давно проиграли свою последнюю войну, но слухи о злых и жестоких колдунах все еще были живы, и хоть и формально они не были людям врагами, но от них держались подальше.        Фиамми был, судя по всему, сильно избит и перепачкан грязью, засыпанный листьями и с кровоподтеками на белом от боли лице.        Серые губы шептали что-то на общем, и Томаса обожгло волной горечи, густо перемешанной с ненавистью.        «Помоги!»        Омега дотащил свою находку до дома, забыв про покупку, и метался по дому в поисках воды и чистых тряпок.        Эльф измученно замер на кровати Томаса, уронив грязные, давно немытые серебристые волосы на лицо.        Якобсон потрогал лоб раненого, горячий и влажный и вздрогнул.        На него смотрели волшебного оттенка изумрудные глаза.        В них что-то полыхало, горело и звенело, фиамми выплюнул непонятное слово на эльфийском и, простонав, потерял сознание.        Через десять минут Томас попросил соседского мальчишку из прислуги сбегать сначала за лекарем Тримом на другой конец поселка, а затем принести оставленную на мельнице ношу.        Оставить одного полуживого фиамми он не решился, и в ожидании врача омыл ему лицо и с ужасом заметил свежие полоски страшных шрамов на бывшей когда-то белоснежной коже полукровки.        Омега загляделся на тонкую рунную вязь на левой руке эльфа.        Изысканный рисунок лесного народа так прихотливо складывался в знаки рода, переходя на правое плечо и уходя ниже, что Томас понял, что он делает, только когда потянулся посмотреть, погладить обвитые, словно виноградной лозой, ветви неведомого дерева.        «Томас, что ты делаешь?» — осадил себя омега и кивнул Салику, вносившему в дом тюк с камнем.        — Я вам больше не нужен? Лекарь будет с минуты на минуту, я удачно застал его, он как раз собирался идти на вызов. Мистер Якобсон, а что с ним? — спросил смышленый мальчик, жалостливо глядя на фиамми.        — Сам не знаю, я шел домой и нашел его в кустах, видно, напал кто-то и бедолаге крепко досталось. Спасибо, Салик, если понадобишься, позову. — буркнул Томас, слыша стук в дверь.        — Томас, он сильно пострадал, температура высокая. Ты сможешь сам за ним ухаживать или мне забрать его в больницу? Дело серьезное, лихорадка, травмы и поврежденная нога больного нуждаются в постоянном присмотре. Это может занять много времени, подумай хорошенько. — умные карие глаза пытливо смотрели на притихшего горшечника.        Лекарь Тримм увидел, как синие глаза омеги вспыхнули и Томас уверенно сказал: «Нет, никаких больниц, ему там не выжить. Я сам все сделаю. Скажи, что нужно купить, какие лекарства, я все достану.»        Вален был удивлен такой заботой нелюдимого мастера о совершенно чужом инородце и ободряюще похлопал Якобсона по плечу.        — Томас, я сейчас схожу к себе, принесу настойку дикого миантисса и еще кое-что. А завтра с утра я приду его осмотреть и напишу тебе, что нужно купить в городской аптеке. Тебе нужно будет его помыть, переодеть в чистое и обязательно поить часто и обильно. Я наложу повязку на ногу, следи за тем, чтобы он ее не сорвал.        Томас протирает гладкую кожу эльфа влажной тканью, стараясь не задеть покалеченную левую ногу. Потратив немало сил, Якобсону все же удается переодеть эльфа в свое чистое белье, с грехом пополам натянув рубашку и домашние полотняные штаны.        Фиамми так сильно выгибался и стонал в его руках, так бился, что Якобсону стало страшно, доживет ли его спасенный до утра...