1911

[Корабли постоят — и ложатся на курс, — Но они возвращаются сквозь непогоды… Не пройдёт и полгода — и я появлюсь, — Чтобы снова уйти на полгода.]

Она сидит в его постели, завернувшись в черную простынь и тяжело дышит. Мрачная атмосфера его дома не располагает к долгому общению на задушевные темы. И это разрыв шаблонов всех дешевых романов, где постельное белье всегда светлое, а в окна бьют солнечные лучи. И герои таких романов всегда строят планы на будущее, а не говорят один другому «это был просто секс, как бы ничего личного, и я хочу уйти». Она называет вещи своими именами, подбирая свои футболку и джинсы, ловко застегивая молнию на них, и складывает у себя в голове окончательный пазл и картину мира вслед за зазубренной линией замка, что из двух сходится в одну. Заправляет футболку за пояс штанов, абсолютно безразлично к его чувствам приводя себя в порядок в ночи. Чтобы уйти. Она наблюдает, как он медленно выбирается из постели, следом за ней ищет свои неизменно черные джинсы в полумраке на полу комнаты. И она молчит. В таком же состоянии предчувствия конца, он одевается. Возвращает себе прежний вид независимого от нее и ее чувств мужчины. Ее удовлетворяет эта картина-сетка-полотно, когда она включает верхний свет помимо ночника на тумбе и босая выходит через двери в гостинную. В поисках ключей от машины и собственного телефона она проводит пальцами по деревянной столешнице обеденного стола и ловит приятное чувство удовлетворения этой ночи. Она словно не видит, как ему больно от того, что она снова уходит от него, едва не швыряя свою привычную фразу «между нами просто секс». Между его чувствами к ней и постелью есть что-то еще, какой-то этап, какие-то обязательства. И эту боль ему из себя не вытрахать. У него нет столько сил, чтобы сказать ей, что если она уходит сейчас, то в этот раз навсегда. Потому что такое уже было. И не раз. И если она позвонит ему в ночи вся в слезах, то он все равно сорвется к ней, потом срываясь самостоятельно, когда «страсть» закончится, и она вновь его оттолкнет. Ему впервые приходит в голову что-то сделать. Выпить чертов «Glenfiddich», пока она расчесывает волосы перед зеркалом его расческой и усиленно старается не встречаться с ним глазами через стекло. Остудить себя хотя бы алкоголем. Если бы остудить. Она ходит по дому, как по его солнечному сплетению, шагами выбивая из него весь кислород, и только поэтому он сейчас пьет обжигающий спайсед виски прямо из бутылки. Чистым, без примеси кубика льда. Не изящно, как следовало бы, из финского бокала-конуса. Это адская смесь алкоголя и злости на нее бьет в голову слишком быстро, что он абсолютно не отдает отчет тому, что творит. Она появляется в его пространстве слишком домашней, но уже почти уходящей за порог.  — У тебя есть повод для «спиться», Данчик? — с усмешкой спрашивает она, а ее брови взлетают вверх, когда она видит, как он снова прикладывается к бутылке, упираясь поясницей в стол. Ей интересно, с каких пор он вдруг стал чувствителен к ее уходам, которые раньше его едва трогали.  — Да, — с металлом в голосе отвечает он ей, прокручивая в пальцах бытылку за горлышко, что она боится, что он ее разобьет, — твоя сучья натура, Кара. Как ты не понимаешь, что мне больно? Мне чертовски больно, когда ты из раза в раз приходишь ко мне за утешением, а получая его, сбегаешь. В тебе настолько нет смелости, что ты так боишься собственных чувств, предпочитая играть с людьми и с самой собой? Он повышает голос, отчего она вздрагивает, но ее слишком задевают его слова о степени ее смелости, чтобы молчать. Или хотя бы в самом деле уйти, смолчав.  — А мне не больно? Мне не больно, Дан? Когда я вижу его… — ее голос на секунду слетает, но ей удается взять себя в руки, чтобы сказать самое главное, чтобы сказать, что их (недо)отношениям пришел конец (полный game over), потому что ей в самом деле страшно лететь собственным сердцем в него. Ведь эту игру не поставить на паузу. — Я хочу прекратить то, что мы начали, раньше чем станет слишком поздно. Когда она договаривает последнее предложение, по ее позвоночнику ползет волнение и пробирается в горло. Она не хочет останавливаться, но так же не хочет делать апгрейд и выходить на новый уровень. Ей банально страшно. И она абсолютно не знает, что ожидать от его реакции, когда он снова вливает в себя виски, и там уже многим меньше, чем полбутылки.  — Ты выход хочешь из этих отношений?! — резко выпрямляется он, с шумом опуская на стол бутылку, что та чудом не бьется и не растекается осколками по его столешнице (за что спасибо шотландцам), — Да ты заебала уходить и возвращаться из раза в раз! Сейчас я обеспечу тебе выход! Она по новой вздрагивает от его крика, потому что его слова звучат неоправданно резко в тишине гостиной. Но он пугает ее еще больше, когда достает из комода пистолет. «Кольт 1911» красиво отражает в себе свет большой люстры, что висит под потолком между ними, что его пьяный взгляд эта картина завораживает. Он вскидывает руку с пистолетом, рассматривая производственный штамп на рукоятке. И мертвенно-серебряный кольт упирается дулом прямо в нее. Не самый прицельный ствол, но с такого расстояния действенный, — чей-то забытый голос, чьи-то необнадеживающие слова звучат сейчас у нее в мыслях. Она встряхивает голову, скидывая и наваждение, и оцепеннение. И ей бы стоит успокоить его, попросить опустить оружие, хотя бы вниз, не обязательно с грохотом бросать его на пол. Но она только сглатывает, отлипая от стены. Ей на секунду даже хочется, что бы он ее застрелил. Ей хочется пережить что-то, что встряхнет ее. Поэтому она бросает ему вызов в лицо:  — Ну, так застрели меня нахер, чтобы меня не было в твоей жизни, Дан! Она звучит слишком рационально и спокойно, хотя ее пугает и холодит такая компания напротив из виски, кольта и Дана. Этот взрывоопасный альянс сам по себе детонатор, и она не знает, как остановить обратный отсчет.  — Ты хоть стрелять-то умеешь, kid? — намеренно называет его ребенком, пытаясь добиться отрезвляющего щелчка у него в мозгу. Она странно уверена, что он не сможет выстрелить, хотя несколько процентов вероятности «на выстрел» остается. Она дерзит ему, потому что не собирается показывать свой страх и давать ему этим власть над собой.  — Ты что бессмертная, блядь? Почему ты шутишь под дулом пистолета, дура? — орет он, делая резкое движение рукой, вскидывает кольт вверх, в район ее головы. Он задумчиво рассматривает ее каменное лицо и не видит в нем ни одной живой эмоции, словно она привыкла управляться с пьяными мужчинами, что угрожают ей пистолетами. В ее глазах он не видит огня злости, лишь пламенную тягу к жизни, но готовность к любому исходу.  — Девяностые закончились, Дан! — повышает голос она, — Опусти кольт или стреляй! Ее покидает самообладание, когда она договаривает. Но она по-прежнему не делает резких движений, выжидая. Если бы не срочный выброс адреналина в кровь, она бы не выдержала дуло кольта в свою сторону с прямой спиной и ровным голосом. Ей есть ради кого жить, и не хочется умирать, поэтому она примирительно вскидывает руку, когда он прищуривает один глаз, «пытаясь прицелиться».  — Ты что-то знаешь о девяностых? — с насмешкой спрашивает он у нее, продолжая всматриваться в блики света на серебряном покрытии пистолета и раздумывая. Он и сам не знает, готов ли нажать на курок сознательно. «Glenfiddich» в его крови яро против, но он игнорирует этот факт, сосредотачиваясь на ней. Он уверен, что его «1911» не заряжен.  — Хорошо, — она протягивает к нему руку, делая очень маленький шаг навстречу, — я поняла, что тебе больно. Пожалуйста, Дан, опусти пистолет, и давай поговорим, как цивилизованные люди. Она все еще не готова признаться, что ей страшно. Адреналин уже не справляется с ее страхом, и она начинает едва заметно дрожать. Он опускает пистолет вниз на несколько секунд только за тем, что бы вновь глотнуть виски. Он ему необходим для этого разговора. Ему необходимо что-то, что притупит боль. И она не из МИ 6, чтобы воспользоваться моментом и забрать у него оружие из холодных пальцев, пока он пьет. Она знает, как разрядить пистолет, но не знает, как это сделать мысленно. Когда она рискует шагнуть к нему навстречу еще раз, он резко вскидывает голову на ее движение и неосознанно проводит рукавом кофты по губам, случайно нажимая на курок. Спусковой крючок поддается не сразу, и он понимает, как ошибался, полагая, что угрожает ей разряженным кольтом, еще до того, как раздается выстрел. Она не находит в себе сил даже на вскрик. Когда пуля влетает в крепление люстры на потолке, Кара на оставшемся инстинкте самосохранения быстро шагает назад и упирается спиной в стену, закрывая уши и отворачиваясь. Люстра, с хрустальными подвесками, падает на пол немногим тише, чем прогремевший выстрел, и их обоих едва не накрывает волной мелких осколков, что чудом не долетают до них. Он в потрясении роняет пистолет на пол и зарывается рукой в волосы на затылке. По какой-то нелепой теории его удачи пуля влетела именно в тонкую цепь крепления, а не в простой белый потолок. Он видит, как напряжение ее отпускает и она начинает вздрагивать от рыданий, когда ее накрывает истерика у стены. Она с шумом втягивает в себя воздух несколько долгих секунд, а после вытирает пальцами слезы с глаз, утыкаясь в пол.  — Извини меня, — находит в себе он, отдавая себе отчет какую глупость он говорит, когда просит у нее прощение за ее возможную смерть. Она молчит несколько секунд, собираясь с духом, что бы сказать ему, как сильно она его ненавидит. Но не может, потому что внутри нее нет ничего. Пустота. Ваккум.  — Я хочу уйти, Дан, — наконец, давит она из себя, отлипая от стенки и осторожно обходя осколки босиком. Мысль пораниться пугает ее больше, чем мысль о смерти, что сегодня обошла ее стороной. Проходя мимо пистолета, она находит в себе смелость взять его в руки и кинуть куда-то в темный проем двери. Чтобы обезопасить себя хоть как-то. Она не ожидает, что он ее остановит, поэтому спокойно шагает мимо, собираясь выйти через дверь на ночной холод улицы и забыть о том, что с ними случилось этой ночью. Она собирается заставить себя забыть и об их отношениях. Но у него есть собственный план в голове и он пользуется преимуществом в физической силе, когда ловит ее за запястье, удерживая на месте, и говорит:  — Ты не уйдешь. Не раньше, чем мы договорим. Ей вновь становится страшно, она боится его, но только пьяного. Трезового, вроде как, не боится. От того, как он удерживает ее руку своей, ей не больно, но это все равно сила. Сила, на которую она не может ответить. Это ранит. И, возможно, теперь она осознает всю его боль, которую причиняет ему из раза в раз.  — Извини меня, — вновь вкрадчиво говорит ей он, — я искренне думал, что он не заряжен. Я бы никогда не поступил с тобой так, никогда не угрожал бы тебе заряженным пистолетом. Он звучит очень уставшим, и видимо выстрел все-таки быстро отрезвляет его, потому что он действительно расскаивается в том, что сделал, но ей не становится от этого легче.  — Ты уже это сделал, Дан! — шипит она, пытаясь вырвать свою руку из его хватки, — А если бы ты лишил сегодня моего сына матери? Ее вновь срывает на слезы, но на этот раз от злости на него и на саму себя. Ведь она сама в какой-то мере послужила причиной, по которой он достал из комода пистолет.  — Что мне сделать, чтобы ты успокоилась? Я не знал, что он заряжен. Прости меня. Он спрашивает ее в слепой надежде облегчить ее чувства сейчас, потому что он не знает как ей помочь. Предпринимает попытку обнять ее, прижать к своему плечу, но она рефлекторно вырывается, уворачиваясь от него. И сама не знает, как так быстро оказывается у противоположной стены, повторяя:  — Не надо. Она впервые видит его состояние. Видит его мир, что разваливается таким ее холодным отношением к нему. У нее тоже что-то ломается внутри. И она больше не боится за свою жизнь.  — Налить тебе сто грамм, чтобы ты хотя бы дышать нормально могла? — он спрашивает и не дожидаясь ответа ищет в комоде глазами бокал. Она только жестом просит его отдать ей всю бутылку, потому что он пугает ее пьяный и она не может видеть алкоголь рядом с ним. Потом спрашивает, так же, как и он, делая большой глоток из горла, чтобы он сам увидел, как такое поведение настораживает:  — Сто грамм чего, Дан? Олова? Свинца? Ее не отпускает истерика до конца, и она видит их отражения в миллионах осколков хрусталя. Ситуация принимает элегантный вид. И она уже не находит выход из их с ним отношений. Она даже готова на апгрейд и новый уровень, если бы не убийственное желание напугать его так же, как он напугал ее. Поэтому, когда еще один глоток виски доходит до ее мозга и сердца, а он пытается сделать один маленький шаг ей навстречу, (Как же ловко они меняются ролями. Как неловко выходить из этого победителем) она снова уворачивается от него и делает шаг в строну стеклянного журнального стола, делает шаг в сторону 1911-го. Поднимает его с пола, оценивает вес в руке с закрытыми глазами и думает, что судя по всему в «правительстве» вообще нет патронов. А один, шальной, богом забытый, «легендарный сорок пятый» уже вылетел.  — Да, я хочу выход из этих отношений, — говорит она, выдавливая из себя слезы, И приставляет себе пистолет к голове. У нее дрожат пальцы почти натурально, когда она упирает дуло в свой левый висок. И из нее выходит хуевая версия Матильды из гангстерского фильма про Нью-Йорк. Он думает, что так хуёво следовать сценарию Леона — хуёво. Идея просто-напросто неоригинальная. Однако ее вид с кольтом у виска внушает ему страх. И его напряжение можно трогать руками. Он едва не подыхает от асфиксии.  — Кара, — предупреждающим тоном начинает он, но не заканчивает. Она не видит краев, она доходит до своей финальной точки. Она настолько не в себе, что пистолет — единственная твердая субстанция в этой сцене. Дергать ее локоть вверх уже поздно. Ему следует сказать — «ты проиграешь, Матильда». Ей следует сказать — «я люблю тебя, Леон». А потом выстрелить. Но вместо этого она говорит шепотом:  — Я хочу выход. Она слишком долго выдерживает драматическую паузу, что ему хватает времени подойти ближе и силой вырвать пистолет из ее озябших рук. В отличие от него, она перестраховалась и поставила ствол на предохранитель. Играя в такие игры, она обычно выгрывает. Он вскрывает магазин дрожащими руками, и ему под ноги со звонким стуком летят три патрона. Она красиво подпрыгивают на полу и только потом замирают. Она дважды выигрывает у смерти сегодня. А он вдруг чувствует, как в нем вскипает ярость. На секунду ему хочется залепить ей звонкую пощечину, но он вовремя понимает, что это не очень справедливо по отношению к ней. Ведь они оба думали, что играют с разряженным пистолетом этой ночью. Не найдя иного выхода, куда сбросить напряжение, он с силой кидает кольт в самый центр, эпицентр силы тяжести, стола, отчего тонкое стекло бьется и вновь разлетается фейерверком осколков. Один из которых косвенно цепляет ее, когда при взлете и падении неглубоко режет ей запястье, и по ее ладони начинает стекать кровь. Она даже не вскрикивает, даже не вздрагивает. Только поднимает глаза на Дана и видит, что их двоих разряжает эта опасная обстановка, совсем как он разряжал пистолет недавно. Он начинает ее отчитывать, хватая за раненую руку, уводя за собой к раковине, где холодной водой смывает ей кровь с раны, и пока она остывает, ищет лейкопластырь. Она не особо вслушивается в его слова, улавливая лишь самые интересные обрывки фраз, что бы он с ней сделал, повтори она подобное еще раз хоть когда-нибудь. И она осознает, что, в принципе, уходить от него и снова возвращаться к нему не имеет никакого смысла. Что он и есть тот мужчина, чью заботу она готова принять. Но какой ценой они оба это понимают?