Молчанка

Снова гадать, какое у Рохана настроение. Кажется, хорошее, раз хмурится меньше. Вроде бы плохое, раз молчит весь вечер. Лучше забить и жить спокойно, пускай сам со своими закидонами разбирается. Но Джоске так сделать не может. Навязчивые мысли не получается просто так выгнать из головы. Смотрит, как Рохан рисует полулёжа, хотя терпеть не может так работать. С виду спокоен, даже расслаблен, выглядит мило и дружелюбно. Только молчит. Нет, в случае с Роханом, иногда лучше, что он рот не открывает. Но за несколько часов он не сказал буквально ни слова. Как припёрся Джоске после школы, как засел за приставку, так не сразу заметил, что не услышал ничего. Сначала не настораживало — не в первый раз, — но прошло уже часа три, а столько Рохан, в принципе, вообще молчать не умеет. Хотя, видимо, умеет, раз у него получается. И получается хорошо. Что за чёрт такой? Всё-то умеет, если захочет. По-хорошему, спросить бы, что случилось, но Джоске, познав жизнь с ним за этот год с небольшим, знает, что лучше вообще не рыпаться, если Рохан занят своим делом. Тем более, со своими дурацкими расспросами. А занят ли он вообще? Просто рисует. Полулёжа. Значит, не так уж сильно его заботит то, что там получается. В любом случае, получается что-то прекрасное. Джоске улыбается этой мысли. Готов улыбаться каждый раз, думая о том, насколько его парень хорош. Что есть, того не отнять. Даже играть уже не хочется — аккуратно убирает геймпад на пол, смотрит, на Рохана ещё раз, тот всё так же погружён в то, что происходит в альбоме. Не сработало. Попытка вторая. По очереди кладёт раскрасивые ноги на себя. Белые носки сразу хочется снять, но ещё больше хочется добиться хоть какой-то реакции. Рохан укладывается поудобнее. Отлично. Это ведь именно то, чего хотелось… Джоске обиженно вздыхает, подбирает геймпад и возвращается к игре. Теперь ничто не заставит его сдаться и заговорить первым. Вот пусть молчун и разгребает. Сам всё устроил. В тишине, под резкие комментарии, прошёл ещё час. Почти получилось забыть о том, что произошло и включиться в игру, но сам Рохан начал всё чаще перекладывать ногу на ногу, двигаться то дальше, то ближе, в общем, привлекать внимание к себе любимому. Джоске так и делает вид, что не замечает ничего, но когда до ушей доносится недовольный, тяжёлый вздох, приходится на секунду отвлечься и посмотреть, что же теперь отражается на лице, до этого, полностью расслабленном. А Рохан всё так же рисует. Или делает вид, что рисует. От него всякого можно ожидать. Но теперь брови чуть нахмуренные, будто бы он уже устал. Хотя вряд ли он может устать от рисования. Это против его природы. Суета с другого конца дивана продолжается и продолжается. Джоске держится на концах своего терпения, чтобы не взглянуть в глаза своему любимому ещё раз. Никаких поддавков, ничего подобного, просто продолжает играть, будто бы не чувствует, что его так и склоняют к тому, чтобы предать всё это действо и снова убрать джойстик хоть куда-нибудь, чтобы не мешал. Не тут-то было. Но Рохан всё настойчивее: двигается ближе, поднимается и садится, сгибая колени. Взгляд его довольно тяжёлый, чувствуется неглядя. Хочет чего-то, но не произносит ни слова. Следует правилам игры. Но его взгляд так и оглушает всем своим существом. Он и кричит: «обрати внимание!», дерзит «если ты сейчас же не повернёшься, я растерзаю тебя на месте!», и чего только не голосит. Даже в пятках щекочет от такого давления, улыбнуться хочется, но нельзя, правила запрещают. Это будет полным проигрышем. Всё хуже и хуже, и Джоске почти сдаётся, когда Рохан горячо дышит в шею. Может себе позволить обнять за плечи, — альбом давно где-то за его спиной, конечно же, перевёрнут обложкой вверх, чтобы не было видно, что же там получилось, — прижимается ещё ближе и еле слышно скулит. Настолько тихо, что никто бы не услышал, если бы специально не прислушивался. Джоске слышит. Каждый его вдох и выдох. Чувствует кожей. По которой мурашки. Терпения не хватает, и Рохан сам выхватывает геймпад, ставит на паузу, небрежно кидает куда-то чёрт знает куда. Смотрит в глаза, и остаётся только так же удивлённо ему взглядом отвечать. — Знаешь, что я делал? — первым сдаётся Рохан. И кажется, что весь мир катится вдаль, пока они здесь, вдвоём, начали говорить хоть о чём-то. Не так важно, имеет ли это вообще какую-то ценность. — Что? Рисовал? Чертил план по захвату мира? Строил карту Морио со всеми точками, где можно добыть сторонников? Или он о своём долгом молчании? Мучил? Издевался? Внезапно стало скучно жить и придумал, как эту самую жизнь расшевелить (усложнить)? Или всё это одновременно? — Пытался понять, почему не могу тебя нарисовать. — А? — Джоске так и сидит с открытым ртом, пока Рохан, надувшись, отворачивается и обнимает колени. — Ты всё это время меня рисовал? — Нет! — рявкает Рохан. — Сказал же, что пытался понять, почему у меня никогда это не получается. — Но рисовал меня? Так уж нужно докопаться до этой важной детали. Она ведь, более чем, важна. Ну и ещё, чтобы посмотреть, как Рохан будет увиливать от прямого ответа, корчить злую морду, может, даже начнёт толкаться. Не сильно (у него нет ни шанса), а так, просто выделываться. — Я, кажется, понял, почему. Вот и оно. Зачем отвечать на вопрос, если можно на него не отвечать? Вредный до невозможности, но что-то в этих его выходках цепляет и не отпускает. — Ну и почему же у тебя не получается МЕНЯ нарисовать? Злобный взгляд из-под бровей, из-за которого страшнее не становится, а вот смешнее — да. Нет, недовольный Рохан это зрелище действительно жуткое. Но когда он несколько минут назад ластился, как послушный кот, а теперь шипит и выпускает когти — ну очень не верится в искренность этих действий. Рисуется, чтобы не терять образ, и чтобы себя спокойнее чувствовать. — Ты хочешь знать? — он выпрямляет спину и как бы прощает за то, что его пытаются вывести на прямой ответ на простейший вопрос о том, рисовал или не рисовал. — Хочу, — Джоске кидает взгляд на альбом, который лежит себе преспокойно, — ещё хочу узнать, почему ты всё время молчал. — Ты слишком много хочешь, — и подлазит ближе, опирается на плечи, садится на бёдра, а глаза всё ещё полны притворного недовольства. Джоске, по привычке, кладёт руки на его талию. — Ещё можно было бы посмотреть на твои попытки меня нарисовать… — А ещё можно заткнуться. Можно. Только как-то не хочется. Уже ведь почти добился своего. Ещё чуть-чуть и докопается до волнующей истины. Есть шанс просто вывести Рохана из себя, но вряд ли — сегодня он необычайно нежный, хоть и очень пытается таковым не казаться. «Пытается» — громко сказано. Скорее, пытается пытаться. — Если я заткнусь, ты скажешь? Устремив взгляд в потолок, скрестив руки на груди, Рохан задумался. Ему бы хорошенько подумать, прежде, чем сказать, а то рискует ляпнуть лишнего, и потом точно не отделается. Джоске вообще чувствует себя так, будто ему сегодня всё можно. Совсем расслабился и потерял грани, которые обычно стоят твёрдой стеной. В другой день, Рохан бы просто разразился какой-нибудь тирадой вроде «не смей лезь в то, что я делаю». Но сегодня у него явно другие планы. — Может быть и скажу, — кажется, или свет так падает, что на лице Рохана появляется улыбка. — Просто так получилось, что я почти понял, что не так. Я много раз пытался тебя нарисовать, но каждый раз получалось что-то неправильное. Я долго не мог понять, что именно неправильно. А теперь кое-что понял. Он наклоняется ближе, дотошно смотрит, будто это сам Джоске во всём виноват. Возможно, в сознании Рохана, так оно и есть. Но рано винить себя, пока не знаешь сути и вообще не понимаешь, причём здесь ты. — Дело в тебе, — продолжает Рохан. И кто бы сомневался, что скажет он именно это. — Ты слишком красивый. А вот это уже неожиданно, и лёгкий румянец покрывает лица обоих, но Джоске всё равно достаётся больше. Не так часто он слышит что-то подобное. Вернее, слышит-то часто, но совсем не от тех людей, от которых это действительно было бы значимо. Хочется воскликнуть: «ты себя-то видел?!», потому что вот уж кто точно «слишком красивый». Но речь не об этом. — Я думал, что если попробую рисовать тебя, когда буду видеть напрямую, то получится лучше, но я всё ещё не могу передать что-то на бумагу. Что-то такое, что вижу, но не могу понять. Может, ты мне расскажешь? И смотрит с ещё большим требованием. Правда что ли ждёт ответа? Да если бы только Джоске знал, но он ни бум-бум в рисовании, хоть иногда и внимательно слушал интересные лекции от профессионала. — Понятия не имею, — Джоске смущённо улыбается и хочет спрятаться куда-нибудь под диван, только бы его не пытали настойчивым взглядом. Но в голове всё-таки мелькают некоторые мысли… Рохан вздыхает как-то грустно, словно сдаётся и больше не в силах решать загадку. Обнимает за шею, и Джоске обнимает в ответ, только сильнее — по-другому никогда не получается. Он чувствует, что Рохан по правде расстроен и даже не пытается притворяться, что это не так. Сейчас он искренний, каким его редко можно увидеть или услышать. Такие моменты действительно дороги, Джоске хранит в памяти каждый, и у него их точно больше, чем у любого другого человека. — Но у меня есть идея, — Джоске отстраняется, смотрит на растерянного Рохана, вид которого через чур печальный. — Я не знаю, что ты там пытался рисовать, но… Альбом всё ещё лежит обложкой вверх, нет возможности подглядеть, но почему-то есть уверенность в том, что именно того самого, что пришло в голову, там нет. Рохан недоумевает, даже с каким-то недоверием ждёт, чем же ему хотят помочь. — Ты пробовал рисовать не только меня? — Джоске разбавляет волнение смешком, он всё ещё не уверен, что не несёт чушь. — Я просто подумал, что можно попробовать нарисовать нас вместе. Понимаешь? Очень хочется, чтобы понял без пояснений, потому что пояснять нет сил, да и немного стыдно озвучивать полную мысль. Надежда только на то, что сейчас сработает то самое «понимаем друг друга с полуслова». Рохан снова задумывается, только теперь смотрит вниз, не убирая рук с плеч. — Не пробовал, — тихо говорит он, — но, думаю, ты прав… — поднимает голову, и теперь его глаза светят ярче любой лампы в комнате. — Точно! Я понял! Для Рохана такой тон слишком весёлый и счастливый, и в новые объятия кидается, по-странному, резко. Но от этого улыбка только шире, и Джоске прижимает сильнее, вдыхает любимый аромат и чувствует себя таким счастливым, каким не был, кажется, давно. — Почему иногда я забываю об этом… — тихо бормочет Рохан, боясь спугнуть момент и мысль. — О чём? — так же спрашивает Джоске. И Рохан опять подаётся назад, смотрит настороженно, но тоже улыбается, только мягко и есть в этом что-то непривычное. С этими растрёпанными волосами, сползшей с плеча кофтой, он похож на мягкое, пушистое облако, и желание только одно — обнять и не отпускать, пока есть возможность. Пока сам Рохан согласен на это. — О чувствах, — признаётся, виновато опуская взгляд. — Ты забываешь, что я люблю тебя? — Я забываю, что вижу тебя таким каждый день. А Джоске, очевидно, выглядит влюблённым, даже когда просто находится рядом. Молчат они или разговаривают — не важно. Важно то, что ничего не меняется и не обязательно разговаривать часами, чтобы добиться того самого влюблённого сияния. Джоске просто всегда такой, когда рядом. Так уж получается. С этим ничего не поделать. — «Таким»? — со смешком переспрашивает Джоске. — Иногда тебе и правда лучше заткнуться, — теперь смешок за ним повторяет Рохан. И не просто балаболит, а целует, чтобы не было сказано лишнего. Хватит на сегодня слов. Наконец, можно спокойно прижать Рохана к себе, целовать его аккуратно, как в первый раз (но первый раз лучше не вспоминать), просто наслаждаться тем, что он рядом и тоже любит. Редко говорит открыто, но Джоске никогда не сомневался в его чувствах. И не собирается сомневаться. Просто будет ждать, когда Рохан попробует снова нарисовать, но теперь их обоих. Вместе. Не столько для того, чтобы увидеть себя, нарисованным любимыми руками, а больше из желания увидеть, каким Рохан изобразит самого себя.